СЕКСОЛОГИЯ 
  Персональный сайт И.С. КОНА 
 Главная страница  Книги  Статьи  Заметки  Кунсткамера  Термины  О себе  English 

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Содержание книги

ЭТНОГРАФИЯ РОДИТЕЛЬСТВА

Родительство как социокультурный феномен

Для чего нам серебро,
Золото, каменья эти?
Все - ничтожно.
Всех сокровищ
Драгоценней сердцу дети!

Ямануэ Окура. К сыну

Вопрос о природе родительских чувств и отношений с точки зрения наивного обыденного сознания выглядит простым, самоочевидным: родители, во всяком случае мать, - главные и естественные воспитатели ребенка; их поведение детерминируется врожденным инстинктом, потребностью в продолжении рода, а отсутствие или неразвитость родительских чувств - не что иное, как нарушение или извращение этой универсальной биологической и социально-нравственной нормы.

Однако даже поверхностное обсуждение проблемы родительства сталкивается со множеством трудных вопросов. Является ли родительство биологическим, социокультурным или биосоциальным явлением и как взаимодействуют друг с другом его разноуровневые компоненты и детерминанты? В чем заключается и от чего зависит специфика отцовских и материнских функций? Каково место родителей в ряду других агентов социализации и как оно изменяется в зависимости от социальных условий, хозяйственной деятельности, структуры семьи и т. п.?

Чтобы конкретно поставить эти вопросы, необходимо прежде всего уточнить предмет обсуждения. Имеем ли мы в виду безотчетные, спонтанные родительские чувства - любовь к детям, чадолюбие? Или специфические родительские ценности, социальные установки, более или менее осознанное отношение родителей к детям? Или социальные роли отца и матери? Или культурные символы отцовства и материнства, воплощенные в мифах, религии и т. п.? Или практику, стиль взамоотношений реальных родителей и детей в данном конкретном обществе?

Эти вопросы, в свою очередь, требуют дальнейшей конкретизации. Отношение родителей к ребенку зависит как от их собственного, так и от его, ребенка, возраста и пола. Отцы и матери неодинаково воспринимают и относятся к сыновьям и дочерям, к новорожденным и к подросткам. Кроме того, их взаимоотношения зависят от конкретных социальных условий, так что "естественное", само собой разумеющееся, нормативное для одной страны и эпохи, например, инфантицид, выглядит "противоестественным", странным и даже чудовищным в другую эпоху.

Родительская забота о потомстве, безусловно, имеет свои филогенетические предпосылки. Общий "паттерн", образец родительского ухода, как и все прочие биологические черты, генетически запрограммирован и варьирует от одного вида к другому. Наличие (или отсутствие) такого ухода, его характер и длительность различают биологические виды друг от друга столь же надежно, как анатомические признаки. Очень важную роль в детерминации степени и содержания родительской заботы у данного вида родителей играют экологические условия.

Согласно представлениям современной популяционной биологии2, если условия среды, в которой обитает данный вид, устойчивы и предсказуемы, K -отбор преобладает над r-отбором (K-отбор, где K - несущая способность среды, - тип естественного отбора, характерный для видов, живущих в стабильной среде обитания, которая позволяет поддерживать более или менее устойчивый численный уровень популяции, в отличие от r-отбора, характеризующегося ее постоянным ростом; с этим предположительно связаны определенные генетические свойства). В результате возникает ряд демографических следствий, способствующих развитию родительской заботы о потомстве. Такие животные дольше живут, сильнее увеличиваются в размерах и производят потомство через определенные временные интервалы, а не все сразу (итеропария, от лат. itero - повторять и pario - рожать, производить). Если место обитания вида жестко структурировано (например, коралловый риф в противоположность открытому морю), то животные будут занимать определенное "домашнее" пространство или территорию или по крайней мере периодически возвращаться в определенные места для кормления и в поисках убежища (филопатрия, букв. - любовь к родине). В обоих случаях адаптивным будет рождение относительно малого числа потомков, чьи шансы на выживание увеличиваются в результате специального внимания и заботы на ранних стадиях их развития. С другой стороны, виды, осваивающие новую, физически трудную для выживания среду, вырабатывают специфические способы самозащиты, включая заботу о потомстве в период его максимальной ранимости. Специализация на таких видах пищи, которые трудно находить, использовать или охранять от конкурентов, иногда дополняется территориальным поведением и усиленной защитой пищевых ресурсов в период выращивания потомства. Некоторые виды позвоночных даже обучают своих потомков технике собирательства. Охота, хищнический образ жизни может требовать увеличения родительского вклада для защиты жизни потомства. Эти четыре средовых фактора - стабильная, структурированная среда, способствующая K-отбору; необычно трудные физические условия; возможность и необходимость определенной пищевой специализации и, наконец, охотничий образ жизни - могут по отдельности и в сочетании друг с другом благоприятствовать усилению родительской заботы.

Видовая "семейная" структура, с которой связана дифференциация отцовских и материнских функций, также имеет экологические предпосылки. Например, переход от "полигамии", преобладающей у большинства видов, к "моногамии", т. е. устойчивому брачному союзу самца и самки хотя бы на срок выращивания одного выводка (у беспозвоночных на 10 тыс. "полигамных" видов приходится меньше одного "моногамного" вида, тогда как среди птиц сезонная "моногамия" существует приблизительно у 91% всех видов), обусловлен, по мнению Э. Уилсона3, специфическими условиями, когда одна самка без помощи самца не может вырастить потомство (скудость пищевых ресурсов, необходимость охраны территории от врагов, длительность периода, когда дети беспомощны и требуют постоянной материнской опеки, не оставляя самке времени и сил для других аспектов жизнеобеспечения, и т. п.). Там, где родительские обязанности выполняет исключительно самка, а "отцовства" не существует, отпадает и необходимость в длительном предварительном ухаживании и тем более в длительном брачном союзе.

Степень и содержание родительского вклада тесно связаны с некоторыми другими видовыми свойствами4.

Но как ни существенны филогенетические предпосылки родительства, биология не объясняет специфику родительского поведения, его мотивации и институционализации у человека. Сравнительно-исторические данные убедительно показывают, что современные житейские представления на сей счет вовсе не являются универсальными и родительская любовь, как мы ее сегодня понимаем, - продукт длительного и весьма противоречивого исторического развития.

Как уже говорилось выше, на ранних стадиях развития человеческого общества индивидуальное родительство вообще не институционализировалось, уход за детьми и их воспитание были делом всей родовой общины. В традиционных обществах Полинезии родительские функции и поныне, как правило, распределяются между широким кругом родственников, а детей поощряют считать себя принадлежащими к группе как целому. Исключительная индивидуальная привязанность между ребенком и его физическими родителями в таких условиях просто не может возникнуть и поддерживаться5.

Что стимулировало людей рожать и выращивать детей? В отечественной науке этот вопрос интенсивнее всего обсуждают демографы (А.И. Антонов, В.А. Борисов, А.Г. Вишневский, Л.Е. Дарский и другие), причем широкое распространение приобрела идея о наличии у человека специфической "потребности в родительстве", "в отцовстве", "в материнстве" или просто "потребности в детях"6.

Но каково содержание этой потребности? С одной стороны, подчеркиваются рационально-экономические соображения: дети были экономически полезны, так как сыновья становились работниками, а дочери, кроме того, приносили выкуп (калым). "Дети были помощниками в производстве и кормильцами в старости, верными соратниками в защите и нападении, предметом гордости и элементом престижа. Их брачные связи создавали твердую опору в соседской общине. Вообще, с какой бы стороны мы ни рассматривали большую патриархальную семью, иметь много детей, и прежде всего сыновей, было гарантией прочности ее социальных позиций"7.

С другой стороны, выдвигаются психологические мотивы. "Потребность в детях является социально-психологическим свойством социализированного индивида, проявляющимся в том, что без наличия детей и подобающего их числа индивид испытывает затруднения как личность"8. "Дети нужны для удовлетворения одной, хотя и очень важной потребности - потребности иметь объект альтруистической заботы и опеки, потребности в ощущении собственной необходимости и полезности для любви и заботы"9.

С точки зрения современного сознания "полезностная" модель управления рождаемостью выглядит вполне логичной. Но А.Г. Вишневский справедливо указывает на ее недостаточную историчность. Хотя сторонники полезностной модели постоянно говорят об исторических изменениях и даже переходе от одного типа рождаемости к другому, "если вдуматься в их аргументацию, то нельзя не прийти к выводу, что все признаваемые ими изменения относятся к количественной стороне явления: полезность детей падает, их способность удовлетворять потребности родителей уменьшается, "потребность в детях" ослабевает и т. д. Сам же тип поведения остается неизменным: на большую полезность детей люди реагируют высокой рождаемостью, на малую - низкой"10.

Так ли это? Во-первых, люди далеко не всегда имели возможность выбора. "Ни гражданин античного полиса, ни средневековый ремесленник, ни русский крестьянин в минувшем веке, а индийский даже и в нынешнем, не согласовывали свое прокреационное поведение с какими-либо обстоятельствами своей жизни и не меняли его в зависимости от этих обстоятельств. Сама идея выбора, возможности связывать свое поведение с его рационально понимаемыми результатами, а тем более максимизировать их полезность абсолютно чужда человеку традиционного общества, противоречит основным догматам его поведения"11. "Не бывает ни для верующего, ни для верующей, когда решил Аллах и Его посланник дело, выбора в их деле", - гласит, например, Коран (сура 33, ст. 36).

Во-вторых, существуют огромные социально-исторические и межкультурные различия в природе и иерархии родительских ценностей, представлениях о том, чего можно и чего нельзя ожидать от детей, и какие средства ведут к достижению желаемой цели. Без учета культурно-символической стороны дела невозможно понять, как объективные потребности социума в определенном уровне рождаемости и воспроизводстве половозрастной структуры населения претворяются в мотивационные силы индивидуального поведения. Тот тип родительской любви, который мы привыкли считать универсальным, на самом деле - продукт весьма специфических исторических условий.

Я уже говорил о распространенном во многих архаических обществах инфантициде, тесно связанном с дефицитом средств к существованию. По подсчетам этнографов, основанным на данных о 99 обществах, вероятность инфантицида в обществах охотников, собирателей и рыболовов почти в семь раз выше, чем у скотоводческих и земледельческих племен12. Оседлый образ жизни и более надежная пищевая база снижают статистическую вероятность инфантицида, который практикуется теперь в основном по "качественным" признакам. Убивали главным образом младенцев, которых считали физически или социально неполноценными, по ритуальным соображениям (например, близнецов) и т. п.

Амбивалентность, двойственность отношения к детям является, по-видимому, нормой для первобытного общества. Например, социальные нормы австралийских аборигенов, как пишет О.Ю. Артемова, не ставят жестких рамок инфантициду; в отличие от убийства взрослого, убийство ребенка не считается таким преступлением, в наказании которого заинтересовано все общество; похоронный обряд ребенка сводится к минимуму или вовсе отсутствует и т. д. Вместе с тем иметь детей считалось почетным, и не только родители и близкие родственники, но и другие взрослые члены общины обычно ласковы и внимательны к детям.

Даже такие развитые общества, как античное, весьма избирательны в своей заботе о детях13. Отец медицины Гиппократ и родоначальник гинекологии Соран Эфесский деловито обсуждают вопрос о том, какие именно новорожденные заслуживают того, чтобы их выращивали. Аристотель считает вполне справедливым и разумным закон, что ни одного калеку-ребенка кормить не следует. Цицерон писал, что смерть ребенка нужно переносить "со спокойной душой", а Сенека считал разумным топить слабых и уродливых младенцев. Маленькие дети не вызывают у античных авторов чувства умиления, их большей частью просто не замечают. Ребенок рассматривается как низшее существо, он в буквальном смысле слова принадлежит родителям, как прочая собственность.

Право полновластно распоряжаться жизнью и смертью детей было отобрано у отцов лишь в конце IV в. н. э., около 390 г. Инфантицид стали считать преступлением только при императоре Константине, в 318 г., а к человекоубийству он был приравнен лишь в 374 г.14.

Но законодательное или религиозное запрещение детоубийства не означало реального прекращения такой практики. Поучение Корана: "Не убивайте ваших детей из боязни обеднения. Мы пропитаем их и вас" (сура 17, ст. 33) (как и аналогичные христианские нормы) - только подтверждает, что подобные действия не были единичными15.

Запрещение детоубийства еще не было также признанием за ребенком права на любовь и тем более автономное существование. В Библии содержится около двух тысяч упоминаний о детях. Среди них - многочисленные сцены принесения детей в жертву, побивания их камнями, просто избиения; многократно подчеркивается требование любви и послушания детей, но нет ни одного намека на понимание детских переживаний16.

Положение детей в античности и в средние века было ужасным. Их безжалостно избивают, морят голодом, продают. Византийские императоры издают специальные законы, запрещающие продажу детей и их кастрацию - маленькие евнухи стоили втрое дороже17. Видимо, такая практика была достаточно распространенной. Недаром большинство средневековых авторов вспоминают свое детство с ужасом. "Кто не ужаснулся бы при мысли о необходимости повторить свое детство и не предпочел бы лучше умереть?" - восклицает Августин18. В общем и целом Л. Демоз имел все основания начать свою статью "Эволюция детства" словами: "История детства - это кошмарный сон, от которого мы только недавно начали пробуждаться. Чем глубже уходишь в историю, тем ниже уровень ухода за детьми и тем чаще детей убивают, бросают, бьют, терроризируют и насилуют"19.

Разумеется, фактическое положение детей и способы их воспитания во все времена были неодинаковыми. Наряду с воспоминаниями о тяжелом детстве средневековье донесло до нас и память о нежных, любящих матерях, веселых играх со сверстниками и т. п. Однако характерна сама амбивалентность образа детства. Младенец - одновременно персонификация невинности и воплощение природного зла. А главное - он как бы недочеловек, существо, лишенное разума.

Такой взгляд на ребенка типичен для многих архаических культур. Например, у лугбара (Уганда) женщины и маленькие дети не имеют статуса лиц, воспринимаясь как вещи или как нечто среднее между человеком и вещью20. У талленси (Гана) ребенок не считается личностью до 7-8 лет, поскольку он "не имеет разума" и не может отвечать за себя21.

Следует подчеркнуть, что этот взгляд по-своему вполне логичен. Дело не столько в "неразумии" ребенка, сколько в том, что ребенок, независимо от его возраста, не прошедший специального обряда, не включен в официальную систему возрастной стратификации и не имеет статуса субъекта.

В раннем средневековье младенцев зачастую подолгу не крестили, многие из них так и умирали некрещеными. Между тем душа новорожденного, не прошедшего обряда крещения, была обречена попасть в ад. Данте поместил такие души в один круг с душами античных классиков22.

Дискриминировали детей и в похоронном обряде. В средневековой Франции знатных и богатых людей обычно хоронили в церкви, а бедных - на кладбище. Однако юных отпрысков знати, особенно маленьких детей, также хоронили на кладбище; лишь в конце XVII в. им найдут место в фамильных склепах, рядом с родителями. Многие теологи считали ненужным служить заупокойные мессы по детям, умершим до 7-летнего возраста23.

В древней Японии новорожденных также признавали полноценными людьми только после совершения специальных обрядов. До этого убийство младенца не считалось тяжким преступлением и даже обозначалось не словом коросу - "убить", а словами каэсу или модосу - "отправить назад", "возвратить", что подразумевало - отправить новорожденного обратно в мир духов, вместо того чтобы принять его в мир людей24. Наоборот, на Филиппинах уже 5-месячный плод считался в известном смысле человеком и в случае выкидыша его хоронили с соблюдением всех обрядов25.

Это не значит, что детей "не любили". Средневековые хроники, жития святых и документы XVI-XVII вв. донесли до нас множество трогательных историй о самоотверженных и ласковых матерях и внимательных воспитателях26.

Искренней любовью к детям и беспокойством за них наполнены, например, письма к сыну княгини Евдокии Урусовой, писанные ею из тюрьмы в 70-х годах XVII в.: "Ох, мой любезный Васенька, не видишь ти моего лица плачевного и не слышишь моего рыдания смертного, не слышишь, как рыдает сердце мое а тебе и душа моя а тебе сокрушаетця..."27.

Однако целый ряд объективных причин затруднял формирование устойчивой эмоциональной близости между родителями и детьми.

Высокая рождаемость и еще более высокая смертность (в результате плохого и небрежного ухода в XVII-XVIII вв. в странах Западной Европы на первом году жизни умирали от одной пятой до одной трети всех новорожденных, а до 20 лет доживало меньше половины)28 делали жизнь отдельного ребенка, особенно если он не был первенцем, далеко не такой ценной, как сегодня. Характерна отмеченная А.Г. Вишневским двойственность отношения к детям, отраженная в пословицах и поговорках.

Одну и ту же русскую пословицу В.И. Даль приводит в противоположных вариантах: "С ними горе, а без них вдвое" и "Без них горе, а с ними вдвое"29. Существовали даже особые так называемые смертные байки, содержавшие пожелания смерти детей. В крестьянской среде господствовала установка: "бог дал, бог взял" и "на живое, так выживет".

Знатные люди пышно праздновали рождение детей, но довольно спокойно переживали их потерю. Монтень писал: "Я сам потерял двоих или троих детей, правда, в младенческом возрасте, если и не без некоторого сожаления, но, во всяком случае, без ропота"30.

Ему вторит известный русский мемуарист XVIII в. А.Т. Болотов: "Оспа... похитила у нас сего первенца к великому огорчению его матери. Я и сам, хотя и пожертвовал ему несколькими каплями слез, однако перенес сей случай с нарочитым твердодушием: философия помогла мне много в том, а надежда... вскоре опять видеть у себя детей, ибо жена моя была опять беременна, помогла нам через короткое время и забыть сие несчастие, буде сие несчастием назвать можно"31.

Такая странная для современного человека холодность - не столько проявление философского стоицизма, сколько психологическая защитная реакция на то, что случалось, увы, слишком часто. Фатализм и смирение были в этих условиях естественны. Характерно в этом смысле значительно более позднее рассуждение героя толстовской "Крейцеровой сонаты" Позднышева (на него обратил внимание А.Г. Вишневский), который осуждает свою жену за ее переживания по поводу болезней и смерти детей: "Если бы она была совсем животное, она так бы не мучалась; если же бы она была совсем человек, то у нее была бы вера в бога, и она бы говорила и думала, как говорят верующие бабы: "Бог дал, бог и взял, от бога не уйдешь". Она бы думала, что жизнь и смерть как всех людей, так и ее детей, вне власти людей, а во власти только бога, и тогда бы она не мучалась тем, что в ее власти было предотвратить болезни и смерти детей, а она этого не сделала"32.

Формирование индивидуальных привязанностей между родителями и детьми затруднялось и описанным выше институтом "воспитательства" - обычаем обязательного воспитания детей вне родительской семьи33. Этот обычай был весьма широко распространен в среде феодализировавшейся и раннефеодальной знати.

Каковы бы ни были первопричины избегания между родителями и детьми, например, у народов Кавказа, эти нормы резко ограничивали диапазон возможных между ними контактов. У абхазов мать не должна была первое время подходить к младенцу, а отец избегал показываться рядом с ребенком в течение многих лет. Во многих случаях детей воспитывали не столько их родители, сколько деды и бабки. Еще большее психологическое отчуждение между родителями и детьми вызывало аталычество. Ребенок, с раннего детства, если не с рождения, выраставший в чужой семье, был психологически гораздо ближе к ней, чем к собственным родителям, а родители, в свою очередь, не могли чувствовать к нему ту привязанность, которая создается лишь годами повседневного интимного контакта. Их взаимоотношения регулировались не столько индивидуальными чувствами, сколько социальными нормами, сознанием долга, родственных обязанностей и правил этикета.

Сама ролевая структура патриархальной семьи была жесткой и иерархической, основанной на принципе старшинства. Детям в ней отводилось сугубо зависимое, подчиненное положение. Вот, например, как описывает взаимоотношения детей и родителей в русской семье XVI-XVII вв. Н.И. Костомаров: "Между родителями и детьми господствовал дух рабства, прикрытый ложною святостью патриархальных отношений... Покорность детей была более рабская, чем детская, и власть родителей над ними переходила в слепой деспотизм без нравственной силы. Чем благочестивее был родитель, тем суровее обращался с детьми, ибо церковные понятия предписывали ему быть как можно строже... Слова почитались недостаточными, как бы убедительны они ни были... Домострой запрещает даже смеяться и играть с ребенком"34.

Согласно Уложению 1649 г., дети не имели права жаловаться на родителей, убийство сына или дочери каралось всего лишь годичным тюремным заключением, тогда как детей, посягнувших на жизнь родителей, закон предписывал казнить "безо всякие пощады". Это неравенство было устранено только в 1716 г., причем Петр I собственноручно приписал к слову "дитя" добавление "во младенчестве", ограждая тем самым жизнь новорожденных и грудных детей35.

Жестокими были и методы воспитания. Уже цитированный А.Т. Болотов рассказывает, что на одном из уроков он получил от учителя-немца 200 ударов розгой, но пожаловаться отцу не посмел. Даже в петровскую эпоху, когда педагогика "сокрушения ребер" стала подвергаться критике, строгость и суровость с детьми остается непререкаемой нормой. "...Ни малыя воли ему не давай, но в велицей грозе держи его", - поучает своего сына И.Т. Посошков36. По словам В.Н. Татищева, младенец (до 12 лет) "упрям, не хочет никому повиноваться, разве за страх наказания; свиреп, даже может за малейшую досаду тягчайший вред лучшему благодетелю учинить; непостоянен, зане как дружба, так и злоба не долго в нем пребывают"37.

В конце XVIII в. А.Н. Радищев красноречиво призывает к отказу от принципа родительской власти и воздаяния за "подаренную" детям жизнь: "...Изжените из мыслей ваших, что вы есте под властию моею. Вы мне ничем не обязаны. Не в рассудке, а меньше еще в законе хошу искати твердости союза нашего. Он оснуется на вашем сердце"38. Однако подобные взгляды были в то время не правилом, а исключением.

Мемуарная литература первой половины XVIII в. пестрит воспоминаниями о побоях, издевательствах, родительском произволе и т. д.39 Даже в начале XX в. мысль, что родители должны жить ради детей, вовсе не была общепринятой. По свидетельству Р.Я. Внукова, "в крестьянском мировоззрении отсутствует пункт об ответственности родителей перед детьми, но зато ответственность детей перед родителями существует в преувеличенном виде. "Непочетники" - самая обидная кличка для детей"40.

Разумеется, не следует упрощать картину. Нормативные предписания и реальное родительское поведение никогда и нигде не совпадали полностью, причем и то, и другое было внутренне противоречиво. Стиль родительского поведения варьировал не только от сословия к сословию, но и от семьи к семье. Было бы наивно думать, что все дворянские матери XVIII в. были похожи на госпожу Простакову, а подростки - на Митрофанушку. История русского семейного воспитания еще ждет своего исследователя, я в этой книге только подчеркиваю ее острые углы.

То же самое нужно сказать и о других народах. В предыдущих главах книги, говоря о жестокости традиционного воспитания, я оперировал в основном английским материалом. Некоторым читателям он может показаться неубедительным, поскольку "холодность" и "равнодушие" английских родителей стали у нас, как и в ряде других стран, таким же стереотипом обыденного сознания, как представление о "мягкости" и "заботливости" японцев. Но благодаря усилиям Ф. Ариеса, П. Рише, Ж.-Л. Фландрена, Ф. Лебрена, Д. Снайдерса, Э. Бадинтер и ряда других историков мы можем сегодня относительно полно реконструировать историю французского детства, и картина оказывается весьма схожей с британской.

Воспитание детей в средневековой Франции было одновременно жестоким и небрежным. В XV-XVI вв. внимание к детям заметно возрастает, но это означало в первую очередь усиление требовательности и строгости, а отнюдь не снисходительности и любви. Теологи говорят исключительно об обязанностях детей по отношению к родителям, прежде всего - к отцу, и ни слова - о родительских обязанностях. Автор популярного во Франции первой половины XVII в. трактата по моральной теологии писал, что если отец и сын некоего человека окажутся в одинаково бедственном положении, человек должен в первую очередь помочь отцу, потому что он получил от своих родителей гораздо больше, чем от детей41.

После Тридентского собора трактовка четвертой заповеди стала более расширительной. Из 11 "покаянных книг", изученных Ж.-Л. Фландреном, четыре, написанные между серединой XIV и серединой XVI в., ничего не говорят о долге родителей по отношению к детям; семь книг, опубликованных между 1574 и 1748 гг., затрагивают эту тему, причем все более подробно. Из семи пенитенциариев, упоминающих родительский долг, и шести катехизисов, подробно комментирующих четвертую заповедь, в двух трудах, опубликованных ранее 1580 г., свыше 80% текста посвящено обязанностям детей и меньше 20% - родительским обязанностям; в трех книгах, изданных между 1580 и 1638 гг., родительским обязанностям посвящено от 22 до 34% текста, а в восьми книгах, относящихся к 1640-1794 гг., доля подобных наставлений колеблется от 40 до 60%42.

Тем не менее вплоть до середины XVIII в. родительские чувства занимают мало места в личной переписке и дневниках. Монтень, посвятивший родительской любви специальную главу "Опытов" и выступавший за смягчение семейных нравов, признается, что "не особенно любил", чтобы его собственных детей "выхаживали" рядом с ним43.

Достаточно равнодушно относились к детям и аристократические матери, чему немало способствовал обычай отдавать младенцев на выкармливание в чужие семьи и воспитывать детей в закрытых пансионах, монастырях и школах. Князь Талейран, родившийся в 1754 г., писал, что "родительские заботы еще не вошли тогда в моду... В знатных семьях любили гораздо больше род, чем отдельных лиц, особенно молодых, которые еще были неизвестны"44, а Руссо с грустью констатировал, что "нет интимности между родными"45. Сам Талейран был отдан кормилице сразу же после крещения, состоявшегося в день его рождения, и в течение четырех лет мать ни разу не навестила его.

Что же касается бедняков, то они просто не могли выходить многочисленное потомство. По подсчетам Ф. Лебрена46, во Франции XVIII в. из 1000 новорожденных до 1 года доживали 720, до 5 лет - 574 и до 10 лет - 525 детей. Особенно тяжелым было положение детей, отданных или просто подкинутых на воспитание в приют. Число подкидышей резко увеличилось в XVIII в. По подсчетам Ф. Лебрена, среднее ежегодное число подкидышей в Париже между 1773 и 1790 гг. составляло 5800 человек (на общее число 20-25 тысяч рождений!).

Характерно, что Руссо, который считается "родоначальником" идеи родительской любви, - его "Эмиль", опубликованный в 1762 г., послужил поворотным пунктом европейского общественного мнения в этом вопросе, - собственных детей от своей постоянной сожительницы Терезы отдавал в приют, не испытывая особых угрызений совести.

Даже в конце XVIII - начале XIX вв., когда детоцентристская ориентация прочно утвердилась в общественном сознании, сделав родительскую любовь одной из главных нравственных ценностей, "буржуазные разглагольствования о семье и воспитании, о нежных отношениях между родителями и детьми"47 нужно воспринимать критически.

"С одной стороны, детоцентризм буржуазной семьи гипертрофируется, рассматривается внеисторически, выводится из "вечных интересов" индивида или семьи и противопоставляется безразличию, незаинтересованности или даже враждебности общества к детям. Дети нужны только родителям, только семье, они - одна из главных опор буржуазного индивидуализма; борясь против всех, буржуазная семья отстаивает свое "естественное", "светское" право заботиться о своих детях.

С другой стороны, сталкиваясь с бесконечными трудностями при воспитании детей, теряя веру в возможность счастливого будущего для них, мелкобуржуазное сознание нередко эволюционирует в сторону чуть ли не полного отрицания нужности детей для семьи: дети нужны не семье, а "им" - капиталистам, их государству, их армии и т. п."48. "Ничего не поделаешь, хоть детей бы поменьше было, страдающих от нашей муки и каторги, от нашей нищеты и наших унижений, - вот крик мелкого буржуа", - резюмировал эту позицию В.И. Ленин49.

Таким образом, родительские чувства, роли и поведение, каковы бы ни были их "естественные" предпосылки, требуют конкретно-исторического исследования, которое несовместимо с пошлым морализированием на тему об "извращении" "естественных норм" родительства в одну эпоху и об их "возрождении" или "очищении" в другую историческую эпоху.

Еще раз напоминаю: в этой книге не идет речь о том, были ли "прежние" (где, когда и какие?) родители добрее, лучше или хуже "нынешних". То, что в прошлом многие женщины-матери были вынуждены убивать или бросать новорожденных детей, так как не имели материальных и социальных возможностей прокормить и вырастить их, не объясняет и не оправдывает поведение современных "кукушек", которые оставляют детей сиротами при живых родителях, не испытывающих никакой материальной нужды. Это разные явления, имеющие разные причины. Но чтобы понять современные проблемы, их нужно рассматривать не изолированно, а в широкой сравнительно-исторической перспективе.

Материнство и отцовство:
роли, чувства, отношения

Нет картины более прелестной, чем картина семьи; но недостаток одной черты портит все остальные.

Ж.-Ж. Руссо. Эмиль

До сих пор я говорил о родительских чувствах и поведении "вообще". Но фактически мы имеем дело с двумя разными социальными институтами - отцовством и материнством. В чем же состоят и чем детерминируются их различия и специфические функции?

Соотношение отцовства и материнства - один из аспектов более общей полоролевой дифференциации, имеющей, как было показано выше, не только социальные, но и биологические предпосылки. И поскольку речь идет о прокреативном поведении, логично предположить, что роль биологических факторов будет здесь значительно выше, чем во многих других сферах полового разделения труда, не связанных с репродуктивной функцией. Недаром традиционная модель половой дифференциации, подчеркивающая имманентную "инструментальность" мужского и "экспрессивность" женского поведения, покоилась в первую очередь на разделении внесемейных и внутрисемейных, а также отцовских и материнских функций. Биосоциальный подход кажется в данном случае более плодотворным, нежели чисто социологический, особенно если формулировать его достаточно осторожно, как это делает известный американский социолог А. Росси50. Биосоциальный подход, по словам Росси, не утверждает генетического предопределения полового разделения труда, он указывает лишь, что биологические предпосылки формируют то, чему мужчины и женщины учатся и насколько легко они овладевают той или иной деятельностью. Иными словами, врожденные свойства формируют рамки, в которых происходит социальное научение, и влияют на легкость, с какой мужчины и женщины обучаются (или разучиваются) поведению, которое общество считает нормативным для их пола.

Если рассматривать отцовские и материнские функции чисто биологически, в свете общей логики полового диморфизма, то генетическая функция самца в том, чтобы оплодотворить как можно больше самок, тогда как самка обеспечивает сохранение потомства и унаследованных качеств. По данным репродуктивной биологии, самец обладает почти неограниченным запасом семени, тогда как количество яиц, которым располагает самка, строго ограничено. Сексуальная активность самок большинства млекопитающих также лимитируется определенным периодом, позволяя им выносить, выкормить и вынянчить потомство.

У человека и его ближайших родственников такого биологического сезонного ограничения нет. Но поскольку выкармливание и уход за маленькими детьми повсеместно составляет обязанность женщины, составляя самую сущность материнства, не только биологи, но и многие социологи и психологи склонны подчеркивать его биологические детерминанты.

Прежде всего женщина теснее мужчины вовлечена в репродуктивный процесс. В мужском жизненном цикле нет аналога такому событию, как роды, хотя некоторые культуры создают его искусственно (кувада).

Женщина-мать значительно теснее отца связана со своим ребенком. Их контакт, имеющий первоначально характер симбиоза, начинается уже в утробной фазе развития и закрепляется в дальнейшем. В одном психологическом эксперименте 27 матерей должны были отличить по магнитофонной записи голос своего 3-7-дневного ребенка от голосов четырех других младенцев; 22 матери сделали это безошибочно51. В свою очередь, новорожденные (однодневные) младенцы обнаруживают способность отличать и предпочитать голос собственной матери другим женским голосам52.

Идея имманентной экспрессивности материнской роли находит подтверждение в психологических данных, согласно которым женщины в среднем эмоционально чувствительнее и отзывчивее мужчин53. Новорожденные девочки, слыша плач другого младенца, обнаруживают более острый эмпатический дистресс, чем мальчики. Женщины во всех возрастах превосходят мужчин по способности к эмпатии и самораскрытию, передаче другим более интимной, личностно-значимой информации о себе и своем внутреннем мире.

Еще Ж. Пиаже обратил внимание на то, что мальчики и девочки неодинаково относятся к правилам групповой игры. Мальчики, с их предметным и инструментальным мышлением, придают больше значения соблюдению общих правил, нарушение которых всегда вызывает в мальчишеской среде конфликт. Девочки в этом вопросе более терпимы, личные отношения для них важнее формальных правил; это отражается и в структуре их морального сознания: мужские рассуждения и оценки выглядят более безличными и жесткими, чем женские. При оценке человеческих качеств для женщин наиболее значимы свойства, проявляющиеся в отношении к другим людям, а для мужчин - деловые качества, связанные с работой. Люди, нуждающиеся в эмоциональной поддержке, значительно чаще ищут и находят ее у женщин, нежели у мужчин, и т. д.

Однако различие прокреативных функций самца и самки еще не означает, что те же различия будут существовать и в выращивании потомства, которое в первую очередь ассоциируется с материнством. Данные о психофизиологической связи матери с ребенком пока малочисленны, тут могут сказываться и другие неучтенные факторы54. Что касается женской теплоты и отзывчивости, то они могут быть результатом разной социализации мальчиков и девочек, о которой говорилось в предыдущей главе. Эти различия относительны, индивидуально-вариабельны, и не всегда женская нежность бывает направлена на ребенка. Само понятие "материнского инстинкта" не следует понимать однозначно и буквально. Советский цитохимик и педиатр Р.П. Нарциссов, изучающий, как влияют на эмоциональное состояние матери и ребенка роды и грудное кормление, справедливо замечает, что "материнство эволюционирует с развитием человечества. Материнство женщины имеет меньше общего с материнским инстинктом, чем любовь - с половым"55.

В привычной нам культурной среде материнство - одна из главных ипостасей женского стереотипа, а социальные характеристики материнской роли очерчены гораздо определеннее, чем отцовской, и ей приписывается большее значение в деле первичной социализации.

О тесной близости и решающей роли матери в выхаживании и воспитании ребенка до пяти-семилетнего возраста единодушно свидетельствуют как этнографические, так и исторические данные. Это зафиксировано у народов Африки, в древнем Китае, средневековой Японии, древнем Египте, Индии, в иудаизме, средневековом исламе и в феодальной Европе. Даже если мать заменяется нянькой или кормилицей, что бывало довольно часто, это не меняет принципиального различия мужских и женских функций. Роль отца всюду выглядит более проблематичной56.

Однако соционормативные предписания разных культур неоднозначны.

Во многих простейших обществах Австралии, Америки, Азии и Африки темы материнства и репродуктивности не занимают того центрального места в образе женщины, какое мы привыкли ожидать. Противопоставление образа женщины-матери как воплощения плодородия и источника жизни образу агрессивного мужчины-охотника не характерно для этих культур, в которых обоим полам приписываются и репродуктивные, и социально-производственные функции57.

В некоторых обществах Полинезии отцовская роль, ассоциирующаяся с властью и статусом вождя, структурируется и символизируется детальнее и тщательнее, нежели материнская; рождение ребенка здесь большей частью не ритуализовано и не дает женщине особого престижа, а генеалогические и личные связи ребенка с отцом социально более значимы, хотя они выглядят психологически более напряженными, нежели его отношения с матерью58.

Теоретическая интерпретация этих фактов, как и вообще полового символизма и репродуктивных табу, остается спорной. Свидетельствует ли ритуально-символическое возвеличение материнства о повышении социального статуса женщин или, напротив, об ограничении их социальных возможностей, которые сводятся теперь к продолжению рода? Считать ли неопределенность и диффузность отцовской роли по сравнению с материнской следствием того, что отцовство, как и прочие мужские характеристики, немаркированная категория, так как отражает социальное господство мужчины, или это результат того, что отцовские функции "объективно" менее значимы и их трудно сколько-нибудь четко описать? Этнографические теории на сей счет столь же противоречивы, как и эмпирические данные.

Характерно, что многие народы различают физическое и условное, социальное родство не только применительно к отцу, но и применительно к матери. Так, у африканцев моси существует несколько разных терминов для обозначения материнства: "мать, которая родила", "мать, которая выкормила" и "мать, которая воспитала"59.

Демаркация и фактическое содержание отцовских и материнских ролей тесно связаны как с общим половым символизмом (например, космогоническими представлениями), так и с половой стратификацией, включая дифференциацию супружеских ролей, - статусы матери и отца невозможно понять отдельно от статусов жены и мужа. Слабость биологических теорий родительства - в их чрезмерной абстрактности. Для сторонников таких концепций "проблема состоит в том, насколько легко им удается связать разрозненные факты, касающиеся пола, с общими положениями биологии. Открыв такие предположительно универсальные факты, как брак и материнство, они упустили из виду качественные различия в социальном контексте и смысле того, что является, разумеется, социальными связями. Отправляясь от функциональной логики пола и репродуктивного поведения, они сочли вопрос о социальном использовании этих явлений вторичным и поэтому не исследовали способов, которыми социальный порядок обусловливает взаимоотношения женщин и мужчин. Они забыли спросить, какими специфическими способами факты брака и материнства организуют ответственность и привилегии"60.

Написать всеобщую историю материнской любви так же трудно, вернее, невозможно, как и историю половой любви, - эти понятия не просто эволюционируют, а наполняются в разных обществах качественно различным содержанием. Характерна в этом смысле полемика, вызванная книгой французской исследовательницы Элизабет Бадинтер. Проследив историю материнских установок на протяжении четырех столетий (XVII-XX вв.), Бадинтер пришла к "убеждению, что материнский инстинкт - это миф. Мы не обнаружили никакого всеобщего и необходимого поведения матери. Напротив, мы констатировали чрезвычайную изменчивость ее чувств в зависимости от ее культуры, амбиций или фрустраций. Материнская любовь может существовать или не существовать, появляться или исчезать, быть сильной или слабой, избирательной или всеобщей. Все зависит от матери, от ее истории и от Истории... Материнская любовь - не объективная данность, а нечто сверхнормативное ("en plus")"61.

До конца XVIII в. материнская любовь во Франции была, по мнению Бадинтер, делом индивидуального усмотрения и, следовательно, социально случайным явлением. Во второй половине XVIII в. она постепенно становится обязательной нормативной установкой культуры. Общество не только увеличивает объем социальной заботы о детях, но и ставит их в центр семейной жизни, причем главная и даже исключительная ответственность за них возлагается на мать. Отсюда - идеальный образ нежной, любящей матери, находящей свое высшее счастье в детях.

"Новая мать" и вправду начинает больше, а главное, иначе заботиться о детях. В конце XVIII в. начинается кампания за то, чтобы матери сами выкармливали младенцев, не доверяя их ненадежным кормилицам. Требуют (и добиваются) освобождения ребенка "от тирании свивальника". Растут гигиенические заботы о детях (Людовика XIII регулярно пороли с двух лет, а впервые выкупали почти в семилетнем возрасте). Возникает специальный раздел медицины - педиатрия. По мере индивидуализации внутрисемейных отношений каждый ребенок, даже новорожденный, к которому еще не успели привыкнуть, становится принципиально единственным, незаменимым, его смерть переживается и должна восприниматься как невосполнимая горькая утрата. Интенсифицируется материнское общение с детьми, матери больше не хотят отдавать детей в интернаты и т. д.

Однако эволюция нравов была медленной. "Новые матери" первоначально появлялись главным образом в среде состоятельной и просвещенной средней буржуазии. Аристократкам времен Стендаля и Бальзака было недосуг заниматься своими детьми. По совсем другим причинам этого не могли позволить себе пролетарские и мелкобуржуазные семьи. Что же касается деревни, там дольше сохранялись старые, довольно-таки грубые, нравы.

Тем не менее длительная кампания в защиту прав матери и ребенка принесла вполне ощутимые социальные и моральные плоды. Поскольку не любить детей стало стыдно, "плохие" матери были вынуждены притворяться "хорошими", симулировать материнскую любовь и заботу. А внешнее проявление чувства способствует тому, что человек и вправду начинает его испытывать.

Книга Бадинтер вызвала бурную полемику. Профессиональные историки упрекали автора, философа по специальности, в упрощении и "выпрямлении" картины исторического прошлого, а также недооценке индивидуальных различий. Считать материнскую любовь "изобретением" Руссо так же наивно, как думать, что половая любовь появилась лишь во времена трубадуров. Княгиня Талейран де Перигор не любила сына, зато маркиза де Севинье столетием раньше - в 1672 г. - писала, что не понимает, как можно не любить свою дочь. Французские богословы XVI-XVII вв. осуждали не только недостаток материнской любви, но и ее избыток, отвлекающий женщину от бога. И можно ли забыть воспитательное воздействие образа Мадонны с младенцем?

Тем не менее речь идет о серьезных вещах. Во второй половине XX в. явственно обнаружились тенденции, враждебные "детоцентризму". Социально-политическая эмансипация женщин и все более широкое их вовлечение в общественно-производственную деятельность делает их семейные роли, включая материнство, не столь всеобъемлющими и, возможно, менее значимыми для некоторых из них. Современная женщина уже не может и не хочет быть только "верной супругой и добродетельной матерью". Ее самоуважение имеет кроме материнства много других оснований - профессиональные достижения, социальную независимость, самостоятельно достигнутое, а не приобретенное благодаря замужеству общественное положение. Некоторые традиционно-материнские (хотя и в прошлом их нередко выполняли другие женщины) функции по уходу и воспитанию детей ныне берут на себя профессионалы - детские врачи, сестры, воспитательницы, специализированные общественные учреждения - ясли, детские сады и т. д. Это не отменяет ценности материнской любви и потребности в ней, но существенно изменяет характер материнского поведения.

Как сказал незадолго до смерти Ф. Ариес, "похоже на то, что наше общество перестает быть "детоцентрическим", каким оно стало только с XVIII века. Это значит, что ребенок, к добру или к худу, утрачивает свою запоздалую и, может быть, чрезмерную монополию и занимает менее привилегированное место. XVIII-XIX века заканчиваются на наших глазах"62.

Обсуждая будущее американской семьи, социологи А. Черлин и Ф. Фурстенберг замечают, что, какие бы формы ни приняла она к 2000 году, удельный вес семейного ухода и воспитания детей, безусловно, снизится, тогда как роль внесемейных факторов возрастет63.

Это не значит, что современное общество, может позволить себе ослабить внимание к интересам семьи, матери и ребенка. Наоборот! В докладе А.А. Лиханова на учредительной конференции Советского детского фонда имени В.И. Ленина подчеркивалось, что нужно повернуть к детству духовное самосознание народа, мобилизовав для этого все материальные и духовные силы. Однако повышение социально-педагогической эффективности семьи и семейного воспитания возможно только в рамках успешного сочетания материнства с активным участием женщин в трудовой и общественной деятельности. Это требует не только материальной и нравственной помощи, но и трезвого социологического реализма в понимании проблем и тенденций развития современного родительства.

Если неправомерна биологизация материнства, тем более историческим является институт отцовства. Хотя в последние годы ему посвящено немало специальных исследований64, социологи, этнографы и психологи солидарны в том, что наши знания на сей счет поразительно скудны. Броская формула М. Мид: "отцы - это биологическая необходимость, но социальная случайность"65 - не просто юмористическое высказывание.

Если материнство, как правило, предполагает не только зачатие и рождение, но и выкармливание, выращивание потомства, то отцовский вклад у многих видов сводится практически к акту оплодотворения. Как уже говорилось выше, участие самцов в выращивании потомства и дифференциация отцовских и материнских функций тесно связаны с видовыми особенностями, в частности, с длительностью периода роста и созревания и экологическими условиями. Однако родительские вклады самца и самки следует сравнивать не столько количественно, сколько качественно. У высших животных, если самцы вообще участвуют в выращивании потомства, то, в отличие от матерей, осуществляющих физический уход, выхаживание и заботу о детенышах, дело отцов - защита от внешних опасностей и, в большей или меньшей степени, жизнеобеспечение. Но и это правило не является всеобщим; даже у разных видов обезьян отцовские функции и характер поведения существенно различны.

У человека различие отцовства и материнства и специфический стиль отцовства зависят от множества социокультурных условий и существенно варьируют от культуры к культуре. К числу элементов, от которых зависит содержание отцовской роли, по мнению М. Уэст и М. Коннера66, относятся:

1) количество жен и детей, которых имеет и за которых ответствен отец;

2) степень его власти над ними;

3) количество времени, которое он проводит в непосредственной близости с женой (женами) и детьми в разном возрасте и качество этих контактов;

4) то, в какой мере он непосредственно ухаживает за детьми;

5) то, в какой мере он ответствен за непосредственное и опосредованное обучение детей навыкам и ценностям;

6) степень его участия в ритуальных событиях, связанных с детьми;

7) сколько он трудится для жизнеобеспечения семьи или общины;

8) сколько ему нужно прилагать усилий для защиты или увеличения ресурсов семьи или общины.

Соотношение и значимость этих факторов зависят от целого ряда условий - преобладающего вида хозяйственной деятельности, полового разделения труда, типа семьи и т. д. При всех кросс-культурных различиях, первичный уход за маленькими детьми, особенно младенцами, всюду осуществляет мать или какая-либо другая женщина (тетка, старшая сестра и т. п.). Физический контакт отцов с маленькими детьми в большинстве традиционных обществ незначителен, хотя в моногамных семьях и с возрастом ребенка он увеличивается. У многих народов существуют строгие правила избегания, ограничивающие контакты между отцом и детьми и делающие их взаимоотношения чрезвычайно сдержанными, суровыми, исключающими проявления нежности.

Вспомним еще раз традиционный этикет кавказских горцев. Обычай требовал, чтобы при посторонних, и особенно при старших, отец не брал ребенка на руки, не играл с ним, не говорил с ним и вообще не проявлял к нему каких-либо чувств. По свидетельству К. Хетагурова, "только в самом интимном кругу (жены и детей) или с глазу на глаз позволительно отцу дать волю своим чувствам и понянчить, приласкать детей. Если осетина-отца в прежние времена случайно заставали с ребенком на руках, то он не задумывался бросить малютку куда попало... Я не помню, чтобы отец назвал меня когда-нибудь по имени. Говоря обо мне, он всегда выражался так: "Где наш сын? Не видал ли кто нашего мальчика?"67

Культ мужчины был всегда культом силы и суровости, а "невостребованные", подавленные чувства сплошь и рядом атрофируются.

Ныне картина меняется. Как правило, больше трети отцов у кабардинцев и балкарцев уже берут детей на руки при старших родственниках или появляются с ними в общественных местах. В младших возрастных группах отход от традиции избегания наблюдается вдвое чаще, чем в старших, хотя самые молодые отцы еще стесняются такого поведения68.

Как влияют исторические и социокультурные вариации на реальную величину отцовского вклада в воспитание детей? Ответить на этот вопрос нелегко.

Мысль о слабости и неадекватности "современных отцов" - один из самыми распространенных стереотипов общественного сознания второй половины XX в., причем этот стереотип является в известной степени транскультурным, "перекидываясь" с Запада на Восток и игнорируя различия социальных систем.

Представления о положении и функциях отца в сегодняшней советской массовой и профессиональной литературе мало чем отличаются от представлений, существующих в США. В обеих странах ученые и публицисты констатируют:

1) рост безотцовщины, частое отсутствие отца в семье;

2) незначительность и бедность отцовских контактов с детьми по сравнению с материнскими;

3) педагогическую некомпетентность, неумелость отцов;

4) незаинтересованность и неспособность отцов осуществлять воспитательные функции, особенно уход за маленькими детьми.

Сходные тенденции отмечают многие западноевропейские и японские авторы. Но интерпретация этих фактов (или того, что принимается за факты) бывает разной. Одни полагают, что происходит быстрое, неуклонное и чреватое опасными последствиями ослабление отцовского начала, т. е. налицо некая историческая тенденция. Другие (меньшинство) склонны думать, что так было всегда, что отцы никогда не играли важной роли в воспитании детей и сегодняшние тревоги отражают только сдвиги в акцентах и стереотипах массового сознания.

Чтобы корректно поставить эти вопросы, их нужно предварительно дифференцировать:

1. Чем отличается "современное" положение и поведение отцов от "традиционного"?

2. Чем отличается "современный" стереотип, нормативный образ отцовства от "традиционного"?

3. Какова степень совпадения стереотипа отцовства и реального поведения сегодняшних отцов?

4. Является ли степень совпадения стереотипа и реального поведения отцов "здесь и теперь" такой же, большей или меньшей, чем "там и прежде"?

5. Как связаны эти реальные и воображаемые различия с исторической эволюцией половой стратификации и стереотипов маскулинности и фемининности?

6. Каковы психологические последствия предполагаемых сдвигов в характере отцовства и материнства, как они влияют на личность и психологические качества ребенка?

Из всех перечисленных выше элементов стереотипной модели "ослабления отцовского начала" единственной безусловной и грустной реальностью является рост безотцовщины, связанный в первую очередь с динамикой разводов и увеличением числа одиноких матерей. Абсолютное число и удельный вес детей, воспитывающихся без отцов, в большинстве индустриально-развитых стран неуклонно растет.

По подсчетам В.И. Переведенцева, в 1979 г. в СССР было около 10 млн. "материнских семей", в которых проживало приблизительно 14 млн. детей. Если же учесть детей, живущих вообще вне семьи, то без участия отцов и отчимов воспитывается не менее одной пятой всех детей69.

Остальные утверждения гораздо более проблематичны. Верно, что отцы проводят со своими детьми значительно меньше времени, нежели матери, причем лишь незначительная часть этого времени расходуется непосредственно на уход и общение с детьми70. Но мужчины никогда сами не выхаживали детей. Современные отцы в этом отношении не только не уступают прежним поколениям, но даже превосходят их тем, что особенно в нетрадиционных семьях, основанных на принципе равенства полов, берут на себя гораздо больший круг таких обязанностей, которые раньше считались исключительно женскими. Например, обследование 231 канадской семьи показало, что при выравненных социальных факторах, таких, как количество внерабочего времени, отцы проводят с детьми столько же времени, сколько и матери71.

Почему же людям кажется, что отцовский вклад в воспитание снижается? Помимо других причин сказывается ломка традиционной системы половой стратификации. Если пренебречь частными межкультурными различиями, в традиционной патриархальной семье отец выступает как а) кормилец, б) персонификация власти и высший дисциплинатор и в) пример для подражания, а нередко и непосредственный наставник во внесемейной, общественно-трудовой деятельности. В современной городской семье эти традиционные ценности отцовства заметно ослабевают под давлением таких факторов, как женское равноправие, вовлечение женщин в профессиональную работу, тесный семейный быт, где для отца не предусмотрено пьедестала, и пространственная разобщенность труда и быта. Сила отцовского влияния в прошлом коренилась прежде всего в том, что он был воплощением власти и инструментальной эффективности.

В патриархальной крестьянской семье отец не ухаживал за детьми, но они, особенно мальчики, проводили много времени, работая с отцом и под его руководством. В городе положение изменилось. Как работает отец, дети не видят, а количество и значимость его внутрисемейных обязанностей значительно меньше, чем у матери.

По мере того как "невидимый родитель", как часто называют отца, становится видимым и более демократичным, он все чаще подвергается критике со стороны жены, а его авторитет, основанный на внесемейных факторах, заметно снижается.

Эта тенденция ощущается не только в Европе и в США, но и в Японии72. Традиционная японская семья, основанная на принципах конфуцианства, была последовательно патриархальной и авторитарной. Интересы "дома" (ue) ставились неизмеримо выше интересов отдельных членов семьи, а власть отца как главы "дома" была исключительно велика. Он мог "исключить" из списка членов семьи любого нарушителя семейных правил, расторгнуть брак сына (до 30 лет) или дочери (до 25 лет). В традиционных описаниях и обыденном сознании отец обычно изображается "строгим" и "грозным", а мать нежной и "любящей".

В послевоенные годы положение японских отцов существенно изменилось. Ведущие японские этнографы, социологи и психологи - Тие Накане, Такео Дои, Сигеру Мацумото, Кацуо Аои, Хироси Вагацума и другие - единодушно отмечают падение отцовского авторитета и рост материнского влияния. Недаром японский перевод книги известного западногерманского психоаналитика А. Мичерлиха "На пути к обществу без отца" сразу же стал в стране бестселлером.

Но, как и в Европе, японские эмпирические данные выглядят не столь однозначно. С одной стороны, налицо заметное ослабление поляризации мужских и женских, отцовских и материнских ролей и образов. Почти половина опрошенных в 1973 г. 1500 взрослых японцев убеждены, что в последние десятилетия отцовская власть и авторитет существенно ослабели. По данным проведенного в 1969-70 г. массового опроса молодежи (160 тыс. опрошенных), родители и другие члены семьи как источник информации отодвинулись на шестое место, существенно уступая в этом отношении средствам массовой информации, друзьям, учителям и старшим по работе. Ослабела и мужская гегемония в семье, особенно городской. Оценивая в середине 60-х гг. стиль отношений супружеских пар в городе Кобе, японские социальные психологи разделили их на 4 типа:

1. Сотрудничество мужа и жены - 16%

2. Независимость мужа и жены - 70%

3. Господство мужа - 4%

4. Господство жены - 10%

Это отражается и на воспитании детей. Ответы взрослых городских и сельских жителей (13 631 отец и 11 590 матерей) на вопрос, кто является главным авторитетом в семье - отец или мать, - в 1969-70 г. разделились примерно поровну. Однако другие исследования показывают, что роль матери в деле дисциплинирования детей, особенно младших, значительно выше, чем роль отца; ей отдают предпочтение от 65 до 73%, а отцу от 14 до 18% опрошенных взрослых, хотя детям отцы по-прежнему кажутся более строгими, нежели матери. Здесь наблюдается типичное и для Европы расхождение нормативных ролевых ожиданий и реального ролевого поведения. Из 542 городских подростков, отвечавших в 1973 г. на вопрос: "Говорит ли ваш отец, какой образ жизни вы должны вести сейчас и в будущем?" - только четверть (25,4%) ответили "да", почти три четверти (74,6%) респондентов сказали, что не говорят с отцами о подобных вещах и не следуют отцовским советам. Свыше 12 тыс. супружеских пар в середине 60-х годов отвечали на следующие вопросы: "Если ребенок не слушается, кто, по-вашему, должен делать ему замечание?", "Кто в вашем доме фактически делает это в подобной ситуации?" Оказалось, что от отца этого ожидают значительно чаще (53,8%), чем он фактически делает (30,8%), с матерью же дело обстоит наоборот (46,3% против 36,3%). Хотя матери чаще отцов наказывают своих детей, последние гораздо интенсивнее общаются (разговаривают) с ними, нежели с отцами. По данным опроса молодежи от 15 до 23 лет (октябрь 1980 г.), с матерью свои дела обсуждают 85,9%, а с отцом - только 57,7% опрошенных; 34,7% опрошенных вообще не советуются и не делятся своими проблемами с отцами, хотя отцы у них есть73.

Восприятие японскими детьми социальных ролей и поведения их отцов и матерей сегодня мало отличается от представлений австралийских, английских, североамериканских и шведских подростков74.

Традиционный образ грозного отца, которого старая японская поговорка уподобляла землетрясению, грому и молнии, явно не соответствует современным условиям. Эти сдвиги не специфичны для Японии, сходные тенденции отмечаются и в США, и в Западной Европе, и в СССР. Японские ученые отвечают, что изменения касаются скорее культурных образов и установок, нежели психологических черт японских мужчин. Как пишет Тие Накане75, традиционный отцовский авторитет поддерживается не столько личными качествами отца, сколько его социальным положением главы семьи, тогда как фактическое распределение семейных ролей всегда было более или менее индивидуальным и изменчивым. Сегодняшняя культура скорее признает и закрепляет этот факт, видоизменяя традиционные социальные стереотипы, нежели создает нечто новое. Кстати, сравнительная холодность и наличие социальной дистанции во взаимоотношениях ребенка с отцом, часто рассматриваемые как свидетельство снижения отцовского авторитета, являются скорее пережитками нравов традиционной патриархальной семьи, в которой к отцу не смели приблизиться и сам он был обязан держаться "на высоте".

Ослабление и даже полная утрата мужской власти в семье отражается в стереотипном образе отцовской некомпетентности. Американские исследователи Р. Дэй и У. Маккей проанализировали под этим углом зрения 218 карикатур, опубликованных между 1922 и 1968 гг. в журнале "Saturday Evening Post" и изображающих взрослых с детьми. Оказалось, что мужчины изображаются некомпетентными в 78,6% и компетентными - в 21,4% карикатур; у женщин соотношение обратное - 33,8 и 66,2%76. Подобный стереотип так же не способствует поддержанию отцовского авторитета, как и повседневная женская воркотня в присутствии детей. Но ведь главное - что мужчина оценивается при этом по традиционно женским критериям, речь идет о деятельности, которой отцы никогда раньше всерьез не занимались и к которой они социально, психологически, а возможно, и биологически плохо подготовлены. Правомерна ли такая оценка?

Это подводит нас к самому сложному и спорному вопросу теории родительства - насколько вообще заменяемы и обратимы отцовские и материнские роли и каково соотношение их биологических и социокультурных детерминант?

Поскольку отцовство и материнство коренятся в репродуктивной биологии, их соотношение нельзя понять вне связи с половым диморфизмом. Помимо общих генетических различий, о которых говорилось выше, материнское и отцовское поведение существенно зависит от гормональной регуляции. В экспериментах на животных было доказано, что гормональная стимуляция соответствующих центров мозга способна усиливать или ослаблять "материнское" поведение животных, порождая потребность ухаживать, ласкать и т. д., причем самки значительно восприимчивее самцов к подобным воздействиям. Некоторые элементы материнского поведения, например лактация, также имеют гормональные компоненты, благодаря которым кормящая мать может испытывать удовольствие, похожее на сексуальное77.

Наблюдение за поведением родителей по отношению к новорожденным в естественной среде показывают, что, хотя психофизиологические реакции мужчин и женщин на младенцев весьма сходны, их поведенческие реакции различны: женщина тянется к ребенку, стремится приласкать его, тогда как мужчина отстраняется и часто испытывает при тесном контакте с младенцем эмоциональный дискомфорт. Чрезвычайно интересные результаты получены в ходе наблюдений за взаимодействием матерей и отцов с грудными детьми. Мать, даже играя с ребенком, старается прежде всего успокоить, унять его; материнская игра - своего рода продолжение и форма ухода за ребенком. Напротив, отец и вообще мужчина предпочитает силовые игры и действия, развивающие собственную активность ребенка78.

Небезразличны для понимания специфики материнского и отцовского стиля отношений и такие предположительно врожденные черты, как повышенная эмоциональная чувствительность женщин, их предрасположенность быстрее реагировать на звуки и лица, тогда как мужчины отличаются лучшим пространственным восприятием, хорошим двигательным контролем, остротой зрения и более строгим разделением эмоциональной и когнитивной реактивности.

"Когда эти половые различия рассматриваются в контексте ухода за не говорящим, хрупким младенцем, женщины определенно имеют преимущество в том, что они легче читают выражения лица младенца, более плавно двигаются, легче и нежнее прикасаются к нему и успокаивают его высоким, мягким, ритмическим голосом. Напротив, мужчине созвучнее взаимодействие со старшим ребенком, с которым легче и уместнее силовая возня, физическая координация и обучение манипулированию вещами. Заметим, однако, что эти общие тенденции, многие из которых усиливаются дифференцированной по полу практикой социализации, не должны восприниматься так, будто они биологически неизменны или инвариантны среди индивидов или культур. Одни культуры, как наша, могут усиливать, подкреплять эти предрасположения, тогда как другие - бороться с ними или даже переворачивать их"79.

Как и другие аспекты полоролевой дифференциации, родительское поведение чрезвычайно пластично. Это верно уже относительно высших животных80. Самцы макаки-резуса в естественных условиях равнодушны к своим детенышам. Однако в лабораторных условиях, при отсутствии самок, самцы вполне "по-матерински" реагируют на плач младенцев и нежно заботятся о них. Та же картина наблюдалась в естественной среде у павианов: если мать по каким-то причинам не выполняет своих обязанностей, эти функции берет на себя взрослый самец.

Родительские реакции человека еще более пластичны. Как правило, отцы не осуществляют непосредственного ухода за новорожденными; активный контакт отца с ребенком обычно начинается, когда ребенку исполняется 1,5-2 года, а то и позже. С рождением ребенка мужчина приобретает много неприятностей (дополнительные материальные заботы, бытовые обязанности, вроде стирки пеленок, уменьшение внимания со стороны жены, нарушение сна и т. п.) и практически никаких удовольствий. Однако экспериментально доказано, что психологически подготовленные отцы охотно любуются новорожденными, испытывают физическое удовольствие от прикосновения к ним (правда, это чаще происходит в отсутствие матери, так как мужчины боятся проявить неуклюжесть и стесняются собственной нежности) и практически не уступают женщинам в искусстве ухода за ребенком. Это способствует и возникновению более тесной эмоциональной привязанности отца к ребенку. Предполагается, что чем раньше отец приобщается к уходу за младенцем и чем увлеченнее он это делает, тем сильнее становится его родительская любовь. Во многих родильных домах за рубежом отцы даже присутствуют при родах. Сказывается не только привычка, но и ответный эмоциональный отклик ребенка, к которому мужчины весьма чувствительны. Это обстоятельство существенно и для женщин, но его не следует биологизировать. В 70-х гг. в научной литературе широко распространилось мнение, что тесный контакт матери с новорожденным в первые часы после родов особенно важен для формирования материнской привязанности по причинам гормонального порядка81; новейшие исследования не подтвердили этих данных, первые часы после рождения не являются ни "критическим", ни "сензитивным" периодом для формирования материнских чувств82.

Что же касается более старших детей, то привычные стереотипы явно преувеличивают степень мужского "отчуждения" от них. Обсервационные исследования У. Маккея и других, проследивших пространственное взаимодействие взрослых мужчин и женщин с детьми в 18 разных культурных средах83, показали, что, хотя мужчины реже женщин бывают с детьми в общественных местах, если подобная ситуация имеет место, то ее основные формальные параметры - тактильный контакт, личное расстояние и визуальный контакт между взрослым и ребенком - большей частью совпадают у мужчин и женщин.

Разумеется, краткосрочное, 30-секундное наблюдение случайных интеракций не позволяет делать широких обобщений и не опровергает ни историко-этнографических данных о правилах избегания между отцами и детьми, ни психологических данных об особенностях и специфических трудностях мужского коммуникативного стиля вообще. Тем не менее рассогласованность стереотипа и реального поведения - факт существенный, тем более что он наблюдается не только в данной сфере.

Поэтому традиционное разделение отцовских и материнских функций, как и других половых ролей, не является единственно возможным, абсолютным биологическим императивом.

Что мать может успешно вырастить и воспитать ребенка и без отца - известно давно. Но возможно и обратное. В СССР такие случаи редки, так как в случае развода консервативно настроенные судьи, даже вопреки букве закона, требующего руководствоваться прежде всего интересами ребенка, как правило, отдают детей на попечение матери (о несправедливости этой традиции не раз писалось в печати, в частности, в "Литературной газете"). Однако существует опыт "одиноких отцов".

В Англии, по подсчетам Т. Хипгрейва84, отцы составляют 12% всех одиноких родителей. Одиноких отцов и одиноких матерей характеризует ряд общих особенностей: более ограниченная социальная жизнь, несколько более демократический стиль семейной жизни и наличие определенных трудностей при вступлении в новый брак. Наряду с этим у них есть свои специфические социально-психологические трудности. Одинокие отцы получают больше помощи со стороны друзей и родственников, зато у них сильнее, чем у одиноких матерей, суживается круг социального общения. Если одинокие матери испытывают трудности с дисциплинированием детей, то отцы озабочены недостаточной эмоциональной близостью с ними, особенно с дочерями. Но хотя в обоих случаях неполная семья создает трудности (разного порядка), отсутствие одного из родителей не исключает возможности нормального развития ребенка и какой-то компенсации недостающего отцовского или материнского влияния.

Родительское влияние
и личность ребенка

Есть все основания утверждать, что невежество бывает двоякого рода: одно, безграмотное, предшествует науке, другое, чванное, следует за нею. Этот второй род невежества так же создается и порождается наукой, как первый разрушается и уничтожается ею.

Мишель Монтень. Опыты

Каковы же реальные возможности и границы родительского влияния на формирование личности ребенка?

Люди, воспитанные в патриархальном духе и убежденные в том, что формирование личности осуществляется в основном и даже исключительно в первые два, три или пять лет жизни, обычно не сомневаются во всемогуществе родителей, приписывая все трудности и недостатки воспитания главным образом некомпетентности или небрежности родителей. "Дайте мне других матерей, и я дам вам другой мир", - писал святой Августин85, и под этим суждением охотно подписались бы и Фрейд, и многие классики педагогики. Увы, дело обстоит гораздо сложнее.

Во-первых, родительское отношение к детям органически связано с общими ориентациями культуры и собственным прошлым опытом родителей; ни то, ни другое нельзя изменить по мановению волшебной палочки.

Во-вторых, при всей их значимости, родители никогда не были и не будут единственными и всемогущими вершителями судеб своих детей. Даже оценить реальную степень родительского вклада без учета множества других, на первый взгляд посторонних, факторов практически невозможно.

Вернемся еще раз к проблеме отцовства. Первые психологические и социологические исследования, убедительно показавшие значение отца как воспитательного фактора, были посвящены не столько отцовству, сколько эффекту безотцовщины. Сравнивая детей, выросших с отцами и без оных, исследователи обнаружили, что "невидимый", "некомпетентный" и часто невнимательный родитель на самом деле очень важен. Во всяком случае его отсутствие весьма отрицательно сказывается на детях86. Дети, выросшие без отцов, часто имеют пониженный уровень притязаний. У них, особенно у мальчиков, выше уровень тревожности и чаще встречаются невротические симптомы. Мальчики из неполных семей труднее налаживают контакты со сверстниками. Отсутствие отца отрицательно сказывается на учебной успеваемости и самоуважении детей, опять же особенно мальчиков. Таким мальчикам труднее дается усвоение мужских половых ролей и соответствующего стиля поведения, поэтому они чаще других гипертрофируют свою мускулинность, проявляя агрессивность, грубость, драчливость и т. д. Наличие статистической связи между отсутствием или слабостью отцовского начала и гипермаскулинным или агрессивным поведением (насилие, убийства и т. п.) демонстрируют и кросс-культурные исследования87.

Но как ни серьезны подобные данные, это - лишь косвенные свидетельства. У неполных семей помимо отсутствия отца имеются и другие проблемы: материальные трудности, суженный круг внутрисемейного общения, от которого немало зависят воспитательные возможности. Женщина-мать, лишенная мужской поддержки, часто психологически травмирована, что отражается и на ее отношении к детям. Имитируя отцовскую строгость и требуя от детей дисциплины, некоторые одинокие матери больше заботятся о формальном послушании, успеваемости, вежливости и т. п., нежели об эмоциональном благополучии ребенка. Другие, напротив, прямо признают свое бессилие. Третьи чрезмерно опекают детей, особенно единственных, пытаясь оградить их от всех действительных и воображаемых опасностей. Хотя такое невротическое чувство кажется бескорыстным и даже жертвенным, оно крайне эгоистично и отрицательно сказывается на ребенке. Чрезмерно опекаемый, заласканный ребенок сплошь и рядом вырастает пассивным, физически и морально слабым или же начинает бунтовать. Как показывают психологические исследования, сильная зависимость от матери часто сочетается с чувством враждебности к ней. Иногда дети идеализируют отсутствующего отца и т. д. и т. п.

Оценивая потенциальный уровень и реальную степень родительского влияния, нужно учитывать множество автономных факторов.

1. Возраст ребенка. В раннем детстве ключевой фигурой, как правило, бывает мать. Затем с ней сравнивается и иногда перевешивает ее влияние отец. Позже их обоих "теснят" сверстники и общественные институты социализации.

2. Пол ребенка. Как уже было показано, родители по-разному и с разным успехом воспитывают детей своего и противоположного пола, причем для мальчиков внесемейное окружение важнее, чем для девочек.

3. Наличие других агентов социализации как внутри семьи, так и вне ее.

4. Специфические особенности межпоколенной трансмиссии культуры в данном обществе в данный исторический период (например, как велики различия в условиях жизни и ценностных ориентациях родительского поколения и поколения детей).

5. Амбивалентность самих родительских чувств и их социально-психологических последствий. Детоцентризм общественной психологии XVIII-XIX вв. означал усиление заботы о детях, но одновременно - ограничение их внутренней свободы, принудительную инфантилизацию, следствием чего явились равнодушие и социальная безответственность, на которые горько жалуются современные родители, не понимая связи этих явлений с их, родителей, собственной воспитательной практикой.

6. Многочисленные и совершенно неизученные компенсаторные механизмы самой социализации, уравновешивающие или сводящие на нет многие воспитательные усилия; например, эффект встречной ролевой дополнительности, когда ребенок имеет перед глазами хороший родительский пример, но не вырабатывает у себя соответствующих навыков, так как семья в них не нуждается, родители все делают сами.

Эти и многие другие факторы, ограничивающие эффективность родительского воспитания, в той или иной мере существовали всегда. Сегодня они стали более заметны, и общество постепенно начинает относиться к ним сознательно.

Проблемы эти весьма сложны и часто интерпретируются прямо противоположным образом, особенно на уровне глобальных теорий. С точки зрения психоанализа ослабление отцовской власти в семье - величайшая социальная катастрофа, поскольку вместе с отцовством оказались подорваны все внешние и внутренние структуры власти, дисциплина, самообладание и стремление к совершенству. "Общество без отцов" означает демаскулинизацию мужчин, социальную анархию, пассивную вседозволенность и т. п.88. С феминистской точки зрения, напротив, речь идет об утверждении социального равенства полов, ослаблении агрессивных импульсов и общей гуманизации межличностных отношений. Но глобальные теории, плодотворные для первоначальной, заостренной постановки вопросов, как правило, непригодны для их разрешения: в силу своей односторонности они слишком многое оставляют вне поля зрения.

Советское общество на современном этапе своего развития отчетливо понимает громадную роль семьи как первичной ячейки общества и родителей как важнейших воспитателей подрастающего поколения. Но как достичь желаемой цели?

Хотя писатель Ю. Рюриков признает, что "мужественность" и "женственность" - "совсем не биологические понятия", он не сомневается в том, что искомая их гармония коренится в универсальных законах биологии, отступление от которых означает для личности уход "со своей эволюционной магистрали". При этом "женственность, которую теряют женщины (самый факт "потери" у Ю. Рюрикова сомнений не вызывает. - И.К.), не исчезает. По какому-то странному закону сохранения психологической энергии она переходит к мужчинам. При этом черточки, которые для женщин - высшее достоинство, у мужчин обращаются в свои антиподы: мягкость делается мягкотелостью, внимание к мелочам - мелочностью, материнская осторожность - трусливостью, уходом из извечно мужской роли "каменной стены..."89

Любой грамотный психолог скажет, что эти "черточки" и их оценки зависят прежде всего от полоролевых стереотипов: одно и то же поведение у женщины воспринимается как мягкость, а у мужчины - как мягкотелость. Однако такая конструкция позволяет автору обосновать необходимость сохранения, в смягченной форме, традиционного "зеркального" сочетания мужских и женских функций в семье и в обществе.

Известный социолог И.В. Бестужев-Лада, напротив, требует ликвидации "анахронического разделения домашнего труда (обязанностей) на "женский" и "мужской"90. Но касается ли это только бытовых занятий или также разделения отцовских и материнских функций?

Не только исторические науки, но и психология не дают на эти вопросы четких ответов. С одной стороны, новейшие исследования подтверждают устойчивость многих психических черт и свойств личности, формирующихся в раннем детстве под влиянием отношений ребенка с родителями, особенно с матерью. С другой стороны, доказано, что это влияние нельзя считать фатальным, что личность развивается и меняется на протяжении всей жизни, под влиянием множества разных людей и обстоятельств91.

Раньше любое обнаруженное совпадение установок и ценностных ориентаций детей и их родителей автоматически приписывали родительскому влиянию. Теперь, принимая во внимание когортные и исторические различия, преемственность социального статуса семьи и другие факторы, ученые стали осторожнее в выводах. Реальная степень и длительность родительского влияния зависят и от возраста детей, и от сферы жизнедеятельности, к которой относятся изучаемые установки92. Быстро накапливается и информация об обратном влиянии детей на родителей93.

Более развитая наука дает и более сложные практические рекомендации. Констатировав слабость отцовского начала, ученые уже не ограничиваются абстрактным призывом "вернуть мужчин в семью", а предлагают конкретные способы обучения и воспитания будущих и молодых отцов94.

Особое внимание уделяется семьям с одним родителем, число которых повсеместно растет; в октябре 1985 г. в Брюсселе состоялась европейская конференция на эту тему95.

Более трезвой и реалистичной становится оценка последствий развода. В краткосрочной перспективе развод всегда травмирует детей, но его долгосрочные психологические последствия не обязательно столь плачевны и необратимы, как думают писатели и журналисты. Отрицательное влияние развода на детей может быть существенно уменьшено с помощью таких мер, как:

- социально и психологически удовлетворительное функционирование того родителя, на попечении которого остаются дети;

- хорошие взаимоотношения между родителями после развода;

- адекватное, открытое и честное объяснение детям обоими родителями причин и ожидаемых последствий развода;

- поддержание положительного образа обоих родителей;

- возможность для ребенка обсуждать ситуацию и связанные с нею проблемы со сверстниками;

- взгляд на брак как на состояние, которое может быть прервано, и понимание развода как вызова и поиска новых возможностей96.

Конечно, лучше, чтобы семья не разрушалась. Но коль скоро от ученых сие не зависит, они стараются уменьшить отрицательные последствия развода, повысив его культуру, и такая стратегия, предполагающая понимание и терпимость, действительно улучшает социальный статус и психологическое состояние как разведенных супругов, так и их детей. Во всяком случае она лучше высокопарного морализирования, вселяющего в людей, чей брак не удался, чувства безнадежности и беспомощности.

Примечания

  1. Глава из книги: Ребенок и общество. Историко-этнографическая перспектива. - М., 1989.
  2. Wilson E.O. Sociobio1ogy. Cambridge. 1975. Ch. 16; Trivers R.L. Parenta1 investment and sexua1 selection // Sexua1 selection and the descent of Man. 1871-1971. Chicago, 1972.
  3. Wilson E.O. Sociobiology. Cambridge. 1975. P. 330.
  4. Parenting: Its causes and consequences // Ed. by L.W. Hoffman, R. Candelman, H.R. Schififan. Hillsdale. 1982.
  5. Ortner S.B. Gender and sexuality in hierarchical societies. The case of Polynesia and some comparative implications // Sexua1 Meanings / Ed. by S.B. Ortner, H. Whitehead. Cambridge; L; N. Y., 1981.
  6. См.: Антонов А.И. Социология рождаемости. - М., 1980. Борисов В.А. Перспективы рождаемости. - М., 1976; Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. История, современность, взгляд в будущее. - М., 1982. Голод С.И. Стабильность семьи: социологический и демографический аспекты. - Л.,1984. Дарский Л.Е. Рождаемость и репродуктивная функция семьи // Демографическое развитие семьи. - М., 1979.
  7. Дарский Л.Е. Детерминанты и факторы репродуктивного поведения // Демографическое поведение семьи. - Ереван, 1975. - С. 5.
  8. Антонов А.И. Социология рождаемости. С. 112.
  9. Дарский Л.Е. Рождаемость и репродуктивная функция семьи. С. 123.
  10. Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. - М., 1982. - С. 159.
  11. Там же. С. 163.
  12. Whiting J.W.M., Boducki P., Kwong W.Y., Nigro J. Infanticide. Paper presented at the meeting of the society for cross-cultural research. East Lansing, 1977. Цит по: Super C.M. Behavioral development in infancy // Handhook of cross-cultural human development / Ed. by R.H. Munroe, R.L. Munroe, B.B. Whiting. N. Y., L., 1981. P. 242.
  13. Etienne R. La conscience mйdicale antique at la vise des enfants // Annales de Dйmographie Historique. 1973.
  14. Flandrin J.-L. L'attitude б l'йgard du petit enfant, et 1es conduites sexuelles dans la civilisation occidenta1e // Anna1es de Dйmographie Historique. 1973. P. 150 (note).
  15. La Mortalitй des enfants dans 1e monde et dans l'histoire / Publiй sous la direction de P.-M. Boulanger A.D. Tabutin. Louvain, 1980.
  16. De Mause L. The evolution of childhood // The History of Childhood N. Y., 1974. P. 16-17.
  17. Antoniadis-Bibicou H. Que1ques notes sur I'enfant de la moyenne йpoque byzantine // Annales de Dйmographie Historique. 1973. P. 82.
  18. Августин. О граде божием. XXI. 14.
  19. De Mause L. Op. cit. P. 1.
  20. Middleton J. The Concept of the person among the Lugbara of Uganda // La Notion de personne en Afrique noire. P., 1973.
  21. Fortes M. On the concept of the person among the Tal1ensi // La Notion de personne en Aftigue noire. P., 1973.
  22. Данте Алигьери. Ад, IV. С. 34-36.
  23. Aries Ph. L'Homme devant la mort. P., 1977. P. 92-94.
  24. См.: Пронников В.А., Ладанов И.Д. Японцы. - М., 1983. - С. 99.
  25. Nydegger W.F., Nydegger C. Tarong: An Hocos-Barria in the Philippines // B.B Whiting (ed.). Six cu1tures: Studies in chi1d rearing. N. Y., 1963.
  26. См., например: Hanawalt B.A. Childrearing among the lower classes of late medieval Eng1and // Journal of Interdisciplinary History. 1977. V. VIII; Weinstein D., Bell R.M. Saints and soceity: The two worlds of Western Christendom 1000-1700.Chicago, 1982.
  27. Цит. по: Семенова Л.Н. Очерки быта и культурной жизни России. Первая половина XVIII в. - Л., 1982. - С. 115.
  28. Hecht J. L'Evaluation de la mortalitй aux jeunes вges dans la littйrature economique et dйmographique de l'Ancien Rйgime // La mortalitй des enfants. Louvain, 1980. P. 40.
  29. Даль В. Пословицы русского народа. Т. 1. - М., 1984. - С. 298. Подавляющая часть колыбельных песен, естественно, отражает материнскую любовь к детям, но есть и песни, содержащие пожелание им смерти. По подсчетам А.Н. Мартыновой, они составляют менее 5% общего числа, тем не менее этот мотив существует (см.: Мартынова А.Н. Отражение действительности в крестьянской колыбельной песне // Русский фольклор, XV. - М., 1975. - С. 145-146). Есть он и в фольклоре других народов. Подробнее см.: Вишневский А.Г. Место исторического знания в изучении прокреативного поведения в СССР // Второй советско-французский демографический семинар. Суздаль, 15-19 сентября 1986. - М., 1986. См. также: Миронов Б.Н. Традиционное демографическое поведение крестьян в XIX - начале XX вв. // Брачность, рождаемость, смертность в России и в СССР. - М., 1977.
  30. Монтень М. Опыты. Кн. 1. - 1954. С. 77.
  31. Жизнь и приключения Андрея Болотова, описанные им самим для своих потомков, 1738-1793. Т. 1. - СПб., 1871. - С. 645.
  32. Толстой Л.Н. Крейцерова соната. Собр. соч.: в 12-ти тт. Т. 10. - М., 1958. - С. 304.
  33. См.: Першиц А.И., Трайде Б. Воспитательство // Свод этнографических понятий и терминов. Социально-экономические отношения и соционормативная культура. - М., 1968. - С. 38-39. См. также: Смирнова А.Я. Воспитание ребенка у абхазов // Краткие сообщения института этнографии АН СССР. Вып. XXVI. 1961. Смирнова Я.С., Першиц А.И. Избегание: формационная оценка или "этический нейтралитет"// Советская этнография. - 1978. - №6. - С. 61-70 и последующее обсуждение этой статьи.
  34. Костомаров Н.И. Очерк домашней жизни и нравов великорусского народа в XVI и XVII столетиях // Исторические монографии и исследования. Т. 19. - СПб., 1887. - С. 155.
  35. См.: Семенова Л.Н. Очерки истории быта и культурной жизни России. Первая половина XVIII в. - Л., 1982. - С. 118-119.
  36. Посошков И.Т. Завещание отеческое. - СПб., 1893. - С. 44.
  37. Татищев В.Н. Избранные произведения. - Л., 1979. - С. 67.
  38. Радищев А.Н. Избранные философские и общественно-политические произведения. - М., 1952. - С. 108.
  39. См.: Семенова Л.Н. Очерки истории быта и культурной жизни России. Первая половина XVIII в. - Л., 1982. - С. 81-122.
  40. Внуков Р.Я. Противоречия старой крестьянской семьи. - Орел, 1929. - С. 17. Цит. по: Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. - М., 1982. - С. 194.
  41. Flandrin J.-L. Familles. Parentй, maison, sexualitй dans I'ancienne sociйtй. P., 1976. P. 135.
  42. Там же. P. 135-136. Подробнее об истории западноевропейской семьи в средние века и новое время см.: Histoire de la famille. Sous la direction de A. Burguiиre, C. Klapisch-Zuber, M. Segalen, F. Zonabend. V. 1-2. Р., 1986.
  43. Монтень М. Опыты. Кн. 2. - М., 1958. - С. 69.
  44. Талейран. Мемуары. - М., 1959. - С. 89. В русском переводе вместо слова "мода" стоит слово "нравы", что несколько смягчает смысл пассажа.
  45. Руссо Ж.-Ж. Эмиль, или О воспитании. Педагогические сочинения в двух томах. Т. 1. - М., 1981. - С. 40.
  46. Lebrun F. La Vie conjugale sous l'Ancient Rйgime. P., 1975. P. 139-155.
  47. Маркс К., Энгельс Ф. Манифест Коммунистической партии // Соч., 2-е изд. Т. 4. С. 443.
  48. Вишневский А.Г. Воспроизводство населения и общество. С. 222.
  49. Ленин В.И. Рабочий класс и неомальтузианство // Полн. собр. соч. Т. 23. С. 256.
  50. Rossi A.S. A biosocial perspective on parenting // Daedalus. Spring 1977. V. 106.
  51. Morsbach G., Bunting C. Maternal recognition of their neonates' cries // Developmental Medicine and Child Neurology. 1979. V. 21. №2.
  52. De Casper A.J., Fifer W.P. Of human bonding: Newborns prefer theirmothers' Voices // Science. 1980. V 208.
  53. Краткую сводку научных данных см.: Кон И.С. Дружба. - М., 1987. - С. 258-270.
  54. См.: Обучение ... до рождения? // Лит. газ. 1986. 22.01. (комментарий И. Равич-Щербо и Б. Кочубея); ср.: Lumsden C.J., Wilson E.O. Genes, mind and culture. Cambridge, 1981. P. 79-82.
  55. Нарциссов Р.П. О материнстве. - Пущино, 1985. - С. 11.
  56. Martin J., Nitschke O. Einleitung // Zur Sozialgeschichte der Kindheit. Hrsg. von J. Martin und A. Nitschke. Freiburg-Mьnchen, 1986.
  57. Collier J.P., Rosaldo M.Z. Politics and Gender in Simple Societies // The Sexual Meanings. Cambridge; L; N. Y., 1981. P. 275-329.
  58. Ortner S.B. Gender and sexuality in hierarchical societies // The Sexual meanings. Cambridge; L; N. Y., 1981.
  59. Zonabend F. De la famille. Regard ethnologique sur la parentй et la famille // Histoire de la famille. V. 1.
  60. Collier J.F., Rosaldo M.Z. Politics and gender. P. 316.
  61. Badinter E. L'Amour en plus. Histoire de l'amour maternel (XVII-XX siйcle). P., 1980. P. 369.
  62. Nouvelle Revue de psychoanalyse. 1979. №19. P. 25 (Цит. по: Badinter E. I'Amour en plus. P., 1980. P. 364).
  63. Cherlin A., Furstenberg F.F. The American Family in the year 2000 // The Futurist. 1983. V. 27.
  64. The Family Coordinator. 1976. V. 25. №4. Special Issue: Fatherhood; The role of the father in child development / Ed. by M.E. Lamb. N. Y., L., 1976 (2-nd revised ed. - 1981); Fatherhood and family policy / Ed. by M.T. Lamb, A. Sagi. Hillsdale, 1983; Parenting: Its causes and Consequences / Ed. by L.W. Hoffman, R. Gandelman, H.R. Schiffman. Hillsdale, 1982.
  65. Цит. по: Parke R. D., Sawin D.B. The father's role in infancy: A re-evaluation // The Family Coordinator. 1976. V. 25. P. 365.
  66. West M. M., Konner M.J. The role of the father: anthropological perspective // The role of the father in child development. N. Y., 1976. P. 197; cp.: Redican W.K. Adult male-infant interactions in non-human primates // Ibid.
  67. Хетагуров К. Особа // Собр. соч. Т. 4. - М., 1960. - С. 339-340.
  68. См,: Смирнова Я.С. Избегание и процесс его отмирания у народов Северного Кавказа // Этнические и культурно-бытовые процессы на Кавказе. - М., 1978; Новое и традиционное в культуре и быте кабардинцев и балкарцев. - Нальчик, 1986. - С. 125-126. См. также: Социально-культурный облик советских наций (по материалам социологического исследования). - М., 1986. Гл. 3.
  69. Переведенцев В.И. Социальная зрелость выпускников школы. - М., 1985. - С. 63. См. также: Харчев А. Семья и родительство // Коммунист. - 1987. - №9; Городская и сельская семья. - М., 1987.
  70. Russel I., Radin N. Increased paternal participation: The fathers perspective // Fatherhood and Family Policy. Hillsdale, 1983.
  71. Booth A., Edwards J.N. Fathers: The invisible parent //Sex Roles. 1980. V. 6. №3.
  72. Wagatsuma H. Some Aspects of the contemporary Japanese Family: Once Confucian, Now fatherless? // Daedalus. 1977. V. 106. №2. Приводимые ниже данные заимствованы из этой статьи.
  73. См,: Латышев И.А. Семейная жизнь японцев. - М., 1985. - С. 136.
  74. Goldman J.D.G., Goldman R.J. Children's perceptions of parents and their roles: A cross-national study in Australia, England, North America and Sweden // Sex Roles. 1983. V. 9; Bankart C.P., Bankart B.M. Japanese cnildren's perceptions of their parents //Sex Roles. 1985. V. 13.
  75. Цит. по: Wagatsuma H. Some Aspects of the Contemporary Japanese Family. P. 199.
  76. Mackey W.C. A Gross-cultural perspective on perceptions of paternalistic deficiencies in the United. States: The myth of the derelict daddy //Sex Roles. l985. V. 12. №5-6. P. 513.
  77. Подробнее об этом см.: Rossi A.S. A biosocial perspective on parenting; ее же: Gender and parenthood // American Sociological Review. 1984. V. 49. №1: Ford D.M., Lamb M.E. Sex differences in responsiveness to infants: A. developmental study of psychophysiological and behavioral responses // Child Development. 1978. V. 49. P; The Psychology of sex differences and sex roles / Ed. by J.E. Parsons. Washington 1980.
  78. См. обзорные работы: Lamb M.E., Hwang C.P. Maternal attachment and Mother-neonate bonding. A critica1 review // Advances in Developmental Psychology. V. 2. Ed. by M.E. Lamb and A.R. Brown. Hillsdale, 1982; Lamb M.E. The father-chi1d re1ationship: A synthesis of biological, evolutionary and social perspectives // Parenting: Its Causes and Consequences, p. 55-73; The father-infant relationship / Ed. by F.A. Pedersen. N. Y., 1980.
  79. Rossi A.S. Gender and parenthood. P. 13.
  80. Redican W.K. Adu1t male-infant interactions in non-human primates.
  81. Klaus M.H., Kennell J.H. Maternal-infant bonding: The impact of early separation or loss on family development. St. Louis, 1976.
  82. Lamb M.E., Hwang C.P. Maternal attachment and mother-neonate bonding.
  83. W.C. A Cross-cultura1 perspective on perceptions of paternalistic deficiencils in the Unated States: The myth of the derelict daddy // Sex Roles. March, 1985. V. 12.
  84. Hipgrave T. Child rearing by lone fathers // Changing patterns of chi1d-bearing and child rearing. L., 1981; cp: Nontraditional families: Parenting and child development / Ed. by M.E. Lamb. Hillsdale, 1982.
  85. Цит. по: De Mause L. The evolution of chi1dhood // History of Childhood Quarterly. Spring, 1974. V. 1 №4.
  86. Biller H.B. Paternal deprivation. Lexingtom, 1974.
  87. West M.W., Konner M.J. The role of the father: An anthropological perspective, p. 203-204; Whiting J.W.M. The place of aggression in socia1 interaction // Collective violence / Ed. by J.F. Short, Jr. M.E. Wo1fgang. Chicago, 1972.
  88. См., например: Mitscherlich A. Society without the father. A contribution to social psychology. N. Y., 1970.
  89. Рюриков Ю. По закону Тезея. Мужчина и женщина в начале биархата // Новый мир. - 1986. - №7. - С. 186; 188.
  90. Бестужев-Лада И.В. Будущее семьи и семья будущего в проблематике социального прогнозирования // Детность семьи: вчера, сегодня, завтра. - М., 1986. - С. 193.
  91. Skolnick A. Early attachment and personal relationships across the life course // Life-span development and behavior. V. 7 / Ed. by P.B. Baltes, D.L. Featherman, R.M. Lerner. Hillsdale-L., 1986.
  92. Glass J., Bengstson V.L., Dunha C.C. Attitude similarity in three-generation families: Socialization, status inheritance, or reciprocal influence? // American Sociological Review. 1986. V. 51.
  93. The effect of the infant on its caregiver / Ed. by M. Lewis, L.A. Rosenblum. N. Y., 1974; Chi1d inf1uences on marital and fami1y interaction: A life-span perspective / Ed. by R.M. Lerner, G.B. Spanier. N. Y., 1978; Handbook of aging and the socia1 sciences / Ed. by R. Binstock, E. Shanas. N. Y., 1985.
  94. Fatherhood and family policy / Ed. by M.E. Lamb, A. Sagi. Hillsdale, 1983.
  95. One-parent families in Europe. Trends, experiences, implications / Ed. by F. Deven, R.L. Cliquet. The Hague-Brussels, 1986.
  96. Akker van den P.A.M., Avort van der A.J.P.M. Chi1dren after parental divorce: Short-term and long-term consequences and Conditions for adjustment // One-parent families in Europe. P. 104-105.

© И.С. Кон


Aport Ranker
Создание и поддержка сервера - ИМС НЕВРОНЕТ
Вопросы и пожелания
Информационная медицинская сеть НЕВРОНЕТ