СЕКСОЛОГИЯ 
  Персональный сайт И.С. КОНА 
 Главная страница  Книги  Статьи  Заметки  Кунсткамера  Термины  О себе  English 

СОЦИОЛОГИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Содержание книги

СОЦИОЛОГИЯ ЛИЧНОСТИ*

Предисловие

Проблема личности находится сейчас в центре внимания советского обществоведения. Однако, несмотря на большое число исследований, в ней еще много нерешенных вопросов. Некоторые из них я хочу поставить в этой книге.

Название "Социология личности" может показаться претенциозным, учитывая нынешнюю моду на социологию. Во избежание недоразумений сразу же замечу, что речь не идет ни о создании новой дисциплины, ни, тем более, о противопоставлении ее общей социологии (так же, как никто не противопоставляет психологию ощущений общей психологии или физику твердого тела - общей физике). Проблема личности - комплексная проблема, которую изучают и философы, и социологи, и психологи, и педагоги. В этой книге я пытаюсь осветить некоторые аспекты положения личности в обществе с точки зрения марксистской социологии. Мне хотелось при этом, во-первых, уточнить систему понятий, с помощью которых наука описывает поведение личности и ее взаимодействие с другими людьми и обществом как целым; во-вторых, показать, что личность является не только продуктом, но и деятельным субъектом общественных отношений (отсюда - интерес к внутреннему миру личности, ее Я); в-третьих, выяснить ряд неразработанных или спорных вопросов социологической теории личности (стадии и механизмы формирования личности и ее самосознания в онтогенезе, влияние на личность общественного разделения труда, проблему отчуждения и вопрос о всестороннем развитии личности при коммунизме).

Учитывая сложность и спорность многих вопросов, автор не стремился уложить весь материал в жесткую схему, предпочитая дать читателю пищу для самостоятельных размышлений.

На всем протяжении книги я стремился к тому, чтобы освещать преимущественно (а то и исключительно) наименее разработанные, дискуссионные вопросы, оставляя в стороне то, что не вызывает сомнений или где я заведомо не могу сказать ничего нового. Отсюда - некоторые диспропорции в книге. Например, вторая глава, основанная преимущественно на данных возрастной психологии, посвящена главным образом юности, тогда как факторы формирования личности ребенка освещены суммарно: детская психология изучена в советской литературе гораздо полнее и на более высоком теоретическом уровне, чем юношеская; кроме того, автор не является специалистом в этой области. Такие диспропорции, видимо, неизбежны.

Я выражаю искреннюю благодарность Б. Г. Ананьеву, А. А. Бодалеву, Ю. А. Замошкину, Ю. А. Самарину и В. А. Ядову, которые прочитали рукопись книги (полностью или частично) и чьи критические замечания способствовали ее улучшению.

Особую благодарность я выражаю студентам физического факультета Ленинградского университета и другим слушателям факультативного спецкурса "Социология личности", прочитанного мною в 1964 г. Их живое внимание, горячая заинтересованность и многочисленные вопросы явились главным стимулом, побудившим меня написать эту книгу.

Глава I
ЛИЧНОСТЬ И ОБЩЕСТВО

1. Понятие личности

Поставив вопрос: что такое человек? - мы хотим спросить: чем человек может стать, то есть может ли человек стать господином собственной судьбы, может ли он "сделать" себя самого, создать свою собственную жизнь?

Антонио Грамши

Говоря о личности, чаще всего имеют в виду просто отдельного конкретного человека. Но ведь кроме понятия личности в нашем распоряжении имеется еще целый ряд близких понятий: человек, индивид, индивидуальность. В обыденной речи эти понятия часто употребляются в одном и том же значении, но в науке они обозначают разные вещи.

Словом "индивид" обозначается человек просто как единичный представитель какого-то целого (биологического рода или социальной группы); специфические особенности реальной жизни и деятельности данного конкретного человека в содержание этого понятия не входят. Многозначный термин "индивидуальность", который мы будем подробнее анализировать позже, напротив, обозначает то особенное, специфическое, что отличает этого человека от всех других, включая как природные, так и социальные, как телесные (соматические), так и психические, как унаследованные, так и благоприобретенные, выработанные в процессе онтогенеза* свойства. Понятие личности тоже многозначно. С одной стороны, оно обозначает конкретного индивида (лицо) как субъекта деятельности, в единстве его индивидуальных свойств (единичное) и его социальных ролей (общее). С другой стороны, личность понимается как социальное свойство индивида, как совокупность интегрированных в нем социально значимых черт, образовавшихся в процессе прямого и косвенного взаимодействия данного лица с другими людьми и делающих его, в свою очередь, субъектом труда, познания и общения. Этот второй аспект понятия наиболее важен с точки зрения социологии, которую отдельный человек интересует не сам по себе, а как член определенного общества, класса, социальной группы, воплощающий в себе некоторые социально типичные черты.

Понимание личности как социального явления было подробно обосновано еще Марксом, который указывал, что "сущность "особой личности" составляет не ее борода, не ее кровь, не ее абстрактная физическая природа, а ее социальное качество"1. Это понимание лежит в основе почти всех работ советской психологической школы, начиная с Л.С. Выготского и В.М. Бехтерева. "В качестве собственно личностных свойств из всего многообразия свойств человека обычно выделяются те, которые обусловливают общественно значимое поведение или деятельность человека, - писал С.Л. Рубинштейн. - Основное место в них поэтому занимают система мотивов и задач, которые ставит себе человек, свойства его характера, обусловливающие поступки людей (то есть те их действия, которые реализуют или выражают отношения человека к другим людям), и способности человека, то есть свойства, делающие его пригодным к исторически сложившимся формам общественно полезной деятельности"2.

Согласно Л.С. Выготскому и его последователям, интрапсихологические процессы, т. е. внутренние процессы человеческой психики, складываются на основе интерпсихологических, т. е. межличностных, социальных процессов. Главный механизм развития психики человека - это усвоение социальных, исторически сложившихся видов и форм деятельности. Эти усвоенные формы деятельности, системы знаков и т. п. преобразуются далее во внутренние процессы личности. Таким образом, "внешнее" (по отношению к данному индивиду) и его "внутренняя" природа оказываются связанными как генетически, так и функционально.

Ни социология, ни психология, ни другие науки, имеющие дело с проблемой личности, не могут осмысленно изучать свой материал, не имея ясной философской постановки вопроса о соотношении личности и общества. Исходный пункт марксистского решения этой проблемы - знаменитый тезис Маркса, что "сущность человека не есть абстракт, присущий отдельному индивиду. В своей действительности она есть совокупность всех общественных отношений"3. Этот тезис четко ориентирует на рассмотрение личности не в качестве изолированной монады, а как общественного существа. Но Маркс здесь явно имеет в виду не единичную личность, а человека как родовое понятие. Человек как род действительно совпадает с совокупностью общественных отношений, с обществом. История общества есть не что иное, как история людей, или, что одно и то же, история общественного человека. Но применимо ли это к отдельному эмпирическому индивиду? "Сущность человека" и "конкретная личность" - не одно и то же. Могу ли я, не погрешив против истины, назвать себя совокупностью всех общественных отношений, когда сфера моей (и вашей, и любого конкретного индивида) деятельности заведомо включает лишь незначительную часть этих отношений?

Общество и личность не тождественны, мало того, в повседневном опыте они выступают как противоположности. Общество воспринимается как граница, рамка моей деятельности, а личное - как то, что принадлежит только мне и отличает меня от других. Процесс приобщения индивида к социальному опыту тоже выступает как двусторонний процесс: "либо человек овладевает готовым, заранее данным стандартом общественного сознания ("обучение"), либо те или иные идеи человека становятся общим достоянием, т. е. в некотором смысле общественным стандартом ("творчество"). Так или иначе, в этом опыте сознание индивида противостоит общественному сознанию как чему-то внешнему"4.

Отсюда - традиционная атомистическая концепция, согласно которой общество - не более чем совокупность индивидов или внешняя среда их деятельности. Когда же эта концепция обнаруживает свою неудовлетворительность, на смену ей приходит другая, в которой общественные институты, отношения и нормы наделяются самостоятельностью, а индивид кажется объектом их деятельности.

Личность изучают разные науки, но в разных аспектах. Прежде всего нужно разграничивать интраиндивидуальный и интериндивидуальный, межличностный, подходы. Их часто противопоставляют друг другу, но в действительности оба они необходимы, поскольку отвечают на разные вопросы. При интраиндивидуальном подходе в центре внимания стоит индивид и его особенности. В свете этого подхода для понимания такого явления, как дружба, необходимо прежде всего изучить личностные свойства субъекта, которые влияют на его способность к дружбе, - его терпимость, степень его чувствительности к переживаниям другого, раздражительность и т. п.; чем больше его качества приближаются к некоей идеальной модели, тем больше вероятность, что данный субъект будет иметь друзей. С позиции межличностного подхода исследователь изучает не потенциальную способность человека к дружбе, а дружбу как отношение - совместимость двух друзей, как они реагируют друг на друга в определенных ситуациях и т. п. Иначе говоря, в первом случае исследуются черты, установки, свойства личности, во втором - закономерности процесса взаимодействия. Оба подхода предполагают друг друга: черты личности влияют на взаимодействие индивидов и, в свою очередь, сами формируются и видоизменяются в этом процессе. Но в зависимости от целей исследования преобладает один или другой подход. В общем, можно сказать, что психология и психиатрия чаще пользуются интраиндивидуальным подходом, социальная психология и социология - межличностным.

Одно и то же явление по-разному объясняется на индивидуально-психологическом и на социологическом уровнях. Например, то, что Иван Иванович Иванов не ладит со своей тещей, можно объяснить несходством их характеров, разностью воспитания и т. д. Но то же самое можно объяснить общими особенностями современной нуклеарной семьи (т. е. семьи, состоящей из мужа, жены и их потомства), тяготеющей к автономии от родителей, отрицательным стереотипом* тещи, укоренившимся в общественной психологии, и т. п. Эти два уровня объяснений явно не совпадают и в то же время не противоречат друг другу. Какое объяснение применить - зависит от целей исследования. Если вы хотите помирить Ивана Ивановича с его тещей, полезней индивидуально-психологическое объяснение. Если же данная ситуация интересует вас как частный случай для понимания перспектив развития семьи, допустим, для проектирования новых жилых домов, единственно правильным будет социологическое объяснение.

Чтобы дать социологическую теорию личности, мы сначала рассмотрим средства, позволяющие научно описать деятельность личности и ее место в системе общественных отношений, которые мы пока примем за нечто данное, статичное; основным понятием этого раздела будет понятие социальной роли. Затем рассмотрим, как система социальных ролей и отношений личности преломляется в ее самосознании (проблема Я). И, наконец, в четвертом параграфе этой главы перейдем от структурного анализа к динамическому и выясним активно-творческую роль личности (личность как субъект).

2. Личность и социальные роли

Как можно познать самого себя? Только путем действия, но никогда - путем созерцания. Попытайся выполнить свой долг, и ты узнаешь, что в тебе есть.

Но что такое твой долг? Требование дня.

Гете

Когда мы пытаемся определить какие-то свойства или особенности индивида, мы сразу же обнаруживаем, что они формируются и проявляются только в его взаимодействии с другими людьми.

Возражая против распространенных в XIX в. попыток рассматривать личность как некую изолированную и замкнутую в себе монаду, Маркс подчеркивал, что "индивиды как физически, так и духовно творят друг друга", что "развитие индивида обусловлено развитием всех других индивидов, с которыми он находится в прямом или косвенном общении"5.

От личности к обществу

Уже этимология слова "личность" показывает, что оно имеет смысл лишь в контексте определенных общественных отношений. Первоначально слово "persona" обозначало маску (ср. русское "личина"), которую надевал актер в греческом театре, а затем самого актера и его роль. У римлян это слово употреблялось не иначе, как с указанием определенной социальной функции, роли - личность отца, царя, обвинителя и т. п. Платон говорит о "трагедии и комедии жизни", в которой люди играют роли, намеченные им судьбой или богами6. Образ человека как актера, играющего заданные ему роли и меняющего эти роли в зависимости от возраста и социального положения, - один из самых распространенных образов мировой литературы. Достаточно вспомнить Шекспира:

Весь мир - театр.
В нем женщины, мужчины - все актеры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль.
Семь действий в пьесе той. Сперва младенец,
Ревущий горько на руках у мамки...
Потом плаксивый школьник с книжной сумкой,
С лицом румяным, нехотя, улиткой
Ползущий в школу. А затем любовник,
Вздыхающий, как печь, с балладой грустной
В честь брови милой. А затем солдат,
Чья речь всегда проклятьями полна,
Обросший бородой, как леопард,
Ревнивый к чести, забияка в ссоре,
Готовый славу бренную искать
Хоть в пушечном жерле. Затем судья
С брюшком округлым, где каплун запрятан.
Со строгим взором, стриженой бородкой,
Шаблонных правил и сентенций кладезь,
Так он играет роль. Шестой же возраст -
Уж это будет нищий Панталоне,
В очках, в туфлях, у пояса - кошель,
В штанах, что с юности берег, широких
Для ног иссохших; мужественный голос
Сменяется опять дискантом детским:
Пищит, как флейта... А последний акт,
Конец всей этой странной, сложной пьесы -
Второе детство, полузабытье:
Без глаз, без чувств, без вкуса, без всего7.

Ни в обыденной речи, ни в системе научных понятий мы не можем описать поведение и взаимоотношения индивида с другими людьми и общественными учреждениями иначе, как в терминах выполняемых им социальных ролей. Допустим, мы хотим охарактеризовать личность Ивана Ивановича Иванова. Как мы это будем делать? Прежде всего путем перечисления его многообразных ролей, функций (мужчина средних лет, учитель, коммунист, женатый, отец двоих детей, участник художественной самодеятельности и т. д.). Эта характеристика, разумеется, не исчерпывает индивидуальности Иванова, каждая из перечисленных ролей присуща не только ему, но и многим другим людям. Но и без нее обойтись невозможно. Ведь даже характеризуя индивидуальные качества Иванова (добрый он или злой, отзывчивый или черствый, способный или неспособный), мы невольно подразумеваем, что эти качества проявляются в его социальных ролях. Способный учитель может быть весьма неспособным писателем или альпинистом. Характер, оцениваемый как мягкий для мужчины, может казаться скорее жестким, если речь идет о женщине. Одно и то же качество у пятнадцатилетнего мальчика воспринимается как милая наивность, а у тридцатилетнего мужчины - как глупость.

Понятие социальной роли широко применяется в современной западной социологии и социальной психологии8. Однако понимают его по-разному. Бихевиористская концепция, фиксирующая внимание на непосредственно наблюдаемом поведении людей (behavior - поведение), ограничивает предмет исследования непосредственным взаимодействием между индивидами: действие одного индивида оказывается стимулом, который вызывает ответную реакцию другого. Такая концепция позволяет лишь внешне описать процесс взаимодействия, она не раскрывает ни внутренней структуры личности (разные люди по-разному реагируют на одни и те же стимулы), ни структуры общественных отношений (поведение людей протекает в рамках определенных общественных учреждений, зависит от их общественного положения). Авторы, не удовлетворенные этой схемой (в частности, социологи Т. Парсонс и Э. Шилз), дополняют ее указанием на то,что, с одной стороны, личность обладает собственной внутренней структурой (идеи, желания, установки), которая располагает ее к одним, а не другим ролям; с другой стороны, сами "ролевые ожидания" не являются случайными ситуационными факторами, но вытекают из требований социальной системы. Как пишет Т. Парсонс, любая крупномасштабная социальная система (общество) представляет собой не что-то монолитное, но сложную сеть взаимозависимых и взаимопроникающих подсистем. Один и тот же индивид одновременно участвует во многих системах и имеет много разных ролей; роль определяется как "структурно организованное, т. е. нормативно регулируемое участие лица в конкретном процессе социального взаимодействия с определенными конкретными ролевыми партнерами")9. Утверждение, высказанное в столь общей форме, не вызывает возражений. Но сразу же встает вопрос: равноценны ли эти различные подсистемы и связанные с ними роли с социальной точки зрения? Парсонс не показывает разницы между объективными процессами, участие в которых не зависит от воли индивида, и субъективными. Мало того, сама социальная система складывается, по Парсонсу, из ролей или ролевых ожиданий, над которыми надстраиваются коллективы, нормы и ценности10.

Описание личности в терминах ее социальных ролей кажется простым и естественным делом. Но любая социальная роль предполагает определенное социальное положение, позицию, занимаемую индивидом в системе общественных отношений. А это, в свою очередь, соотносится с обществом как целым. Так, положение и роль учителя предполагает существование определенной системы общественного разделения труда. Роли матери и отца зависят от структуры и функций семьи, а они, в свою очередь, определяются более общими социальными процессами. Даже за естественными характеристиками индивида (пол, возраст, этническая принадлежность) стоят, в конечном итоге, социальные свойства.

"Женская" роль, воспринимаемая обычно как следствие биологической организации, на деле обусловлена общественным положением женщины - степенью ее порабощения или, напротив, эмансипации, традиционными видами деятельности и т. п. Возрастные характеристики имеют смысл только в свете существующего в данном обществе взаимоотношения возрастных групп, которое, в свою очередь, зависит от целого комплекса исторических условий. Роли, обусловленные, на первый взгляд, принадлежностью к той или иной этнической группе, фактически определяются существующей системой отношений между разными этническими группами (быть негром в США и на Кубе - совершенно разные вещи).

Следовательно, чтобы понять конкретную личность, недостаточно описать ее непосредственные взаимоотношения с другими людьми. Начинать надо не с индивида и его непосредственного взаимодействия с другими, а с общества как целого, хотя это и кажется более абстрактным.

От общества к личности

Что же такое человеческое общество? На первый взгляд кажется, что общество - просто совокупность индивидов. Как писал Маркс, люди сами являются и актерами, и авторами своей всемирно-исторической драмы. Но состав индивидов меняется, а определенные формы социального взаимодействия, общественные отношения остаются. Отсюда - тезис, что общество состоит не из индивидов, а из совокупности отношений, в которых эти индивиды находятся друг к другу.

Это определение значительно глубже первого, оно фиксирует устойчивость и определенность социальной структуры, не зависящей от воли и желания отдельных индивидов. Но это определение тоже является неполным, так как оно не указывает происхождения соответствующей структуры; его можно истолковать в том духе, что общественные отношения независимы не только от данных, исторически определенных, индивидов, но и от человеческой деятельности вообще. Ничто не может быть дальше от мысли Маркса.

Отправным пунктом материалистического понимания истории являются не отдельные индивиды (они не существуют вне общества) и не безличные общественные отношения (они суть отношения между индивидами), а практика как совместная деятельность людей. Человеческое общество - это совокупность всех исторически сложившихся форм совместной деятельности людей11. В отличие от биологических систем, которые сохраняют свою структуру главным образом через передачу из поколения в поколение определенных наследственных признаков, социальная информация, закодированная в ряде знаковых систем (культура, идеология), передается благодаря деятельности специфических общественных институтов. В основе структуры общества лежит структура самой общественной деятельности. Чем богаче эта деятельность, тем дифференцированнее система общественных отношений, институтов и групп. Так, расчленение первоначально единого процесса деятельности на материальное и духовное производство породило материальные и идеологические отношения и соответствующую специализацию общественных учреждений. Усложнение процесса общественного производства повлекло за собой возникновение классов и дальнейшую дифференциацию социальных групп. Выделение специфических функций управления вызвало к жизни политику как особую сферу общественной жизни и государство как особый общественный институт.

Ни отдельный индивид, ни каждое поколение как таковое не создают этой сложной системы отношений, а застают ее как нечто готовое, данное. Расчленение общественной деятельности исторически предшествовало появлению данной системы отношений, институтов, социальных групп и т. д. Но в повседневной жизни и сознании индивида эта зависимость переворачивается: способ и форма его жизнедеятельности обусловлены наличной системой общественных отношений. Жизненные функции личности, а следовательно, и ее собственная структура производны от структуры общественных отношений.

Общество как определенная система социальной реальности существует в двух формах - объективной (общественное бытие) и субъективной (общественное сознание), которые тесно связаны друг с другом и даются индивиду как нечто от него не зависящее.

Уровень развития производительных сил определяет характер и форму производственных отношений. Эти последние включают в себя конкретные формы общественного разделения труда и определяют классовую структуру общества. Классовые отношения своеобразно преломляются в системе конкретных социальных групп (профессиональных, бытовых, семейных и т. п.), которые составляют специфическое непосредственное окружение индивида.

Маркс недаром подчеркивал необходимый, безличный характер производственных отношений, в которых люди участвуют "не как индивиды, а как члены класса"12, в противовес отношениям, основанным на личных качествах индивидов. "Это - не отношения одного индивида к другому индивиду, а отношения рабочего к капиталисту, фермера к земельному собственнику и т. д. Устраните эти общественные отношения, и вы уничтожите все общество"13.

Взаимоотношения капиталиста и рабочего, покупателя и продавца обусловлены не их личными симпатиями или антипатиями (они могут даже не встречаться друг с другом), а их социальным положением. Политическая экономия, социология и другие общественные науки, изучающие систему общественных отношений, вообще абстрагируются от индивидуальных особенностей людей, последние нередко выступают в них лишь носителями классовых интересов. Маркс подчеркивал, что "этого не следует понимать в том смысле, будто, например, рантье, капиталист и т. д. перестают быть личностями, а в том смысле, что их личность обусловлена и определена вполне конкретными классовыми отношениями, и данное различие выступает лишь в их противоположности к другому классу, а для них самих обнаруживается лишь тогда, когда они обанкротились"14.

Иначе говоря, свойства индивида как личности не исчерпываются его классовой принадлежностью, но последняя является их существенной детерминантой. Мы вполне можем представить себе доброго, благожелательного капиталиста, питающего теплые чувства к "своим" рабочим. В масштабах мелкого предприятия между хозяином и рабочими могут быть даже хорошие личные отношения. Но эти личные отношения не определяют главного. Стоит только ухудшиться экономической конъюнктуре, как наш "добрый" капиталист будет вынужден, хочет он того или нет, под угрозой разорения снизить зарплату своим рабочим или уволить часть из них. Какие бы иллюзии ни питали каждая из сторон, их отношения есть отношения зависимости и эксплуатации. Именно поэтому социология вправе отвлечься от индивидуальных особенностей лиц, рассматривая их просто как социальные типы.

Детерминация индивида обществом не исчерпывается данным ему социальным положением. Она осуществляется и по другой линии.

Так же, как из поколения в поколение передаются орудия труда и материальные ценности, передаются и накопленные человечеством опыт и знания, фиксированные в определенных системах значений. Значение какой-либо вещи есть то, чем она является в общественной практике, каким человеческим потребностям она удовлетворяет. Это прежде всего фиксируется в слове. Овладевая речью, индивид вместе с тем овладевает обобщенным в языке человеческим опытом. Он не придумывает, что значит "яблоко", "треугольник", "дом", а усваивает уже готовую, исторически сложившуюся систему значений. Конечно, эти значения как-то индивидуализируются, приобретают специфический личностный смысл, зависящий от личного опыта субъекта, его возраста, пола, социального положения. Слово "дом" в самом обычном значении имеет разный личностный смысл для строителя, туриста, осматривающего город, и человека, стоящего в очереди на квартиру. "Бог" значит не одно и то же не только для верующего и неверующего, но и для представителей разных религий. Понятия "мир", "свобода", "равенство", "демократия" имеют разное значение в системе коммунистической и буржуазной идеологии. Но эти значения и символы являются не просто формами, в которых индивид выражает свое мировосприятие. Они формируют это восприятие, вызывают у него соответствующие чувства и установки. Вариации значений и идеологических символов у конкретного индивида суть вариации в рамках более общей идеологической системы, с которой они - осознанно или неосознанно - соотносятся.

Процесс социализации, т. е. усвоения индивидом социального опыта, в ходе которого создается конкретная личность, несводим к непосредственному взаимодействию индивидов. Чтобы от характеристики общества перейти к характеристике личности, необходим ряд этапов и целая система понятий.

Общество, как сложная система, дифференцируется на ряд зависимых подсистем и частных структур (сферы общественной деятельности, классы и социальные группы, общественные институты и т. д.). Это конкретизируется в большом количестве взаимосвязанных друг с другом социальных позиций15.

Социальное положение (позиция) индивида - его место в определенной конкретной социальной структуре. В силу сложности общественных отношений каждый индивид занимает множество позиций (учитель - профессиональная позиция, отец - семейная, партгрупорг - общественно-политическая), различающихся по своему значению, определенности и другим признакам.

Лицо, занимающее определенное положение, выполняет определенную социальную роль. Под ролью понимается функция, нормативно одобренный образ поведения, ожидаемый от каждого, занимающего данную позицию. Например, от учителя ожидают определенной профессиональной деятельности, с которой ассоциируются и некоторые личностные качества (скажем, умение разбираться в людях). Отцы бывают разные, но роль отца всегда предполагает участие в воспитании детей и соответствующую меру ответственности и т. д. Эти ожидания, определяющие общие контуры социальной роли, не зависят от сознания и поведения конкретного индивида; они даются ему как нечто внешнее, более или менее обязательное; их субъектом является не индивид, а общество или какая-то конкретная социальная группа. Именно то, насколько поведение лица соответствует этим ожиданиям, служит критерием оценки выполнения им данной социальной роли.

Социальные роли, особенно если их рассматривать каждую в отдельности, могут казаться чем-то внешним по отношению к конкретной личности. Наш Иванов не перестанет быть самим собой, если он по каким-либо причинам оставит семью и бросит художественную самодеятельность. Сама множественность социальных ролей, присущих каждому из нас, делает нас более или менее автономными от каждой из этих ролей в отдельности; дальше я подробно рассмотрю этот вопрос. Однако, как показывают специальные исследования, выполнение той или иной социальной роли, особенно если это продолжается долгое время и сама роль существенна для индивида, оказывает заметное влияние на его личностные качества (его ценностные ориентации, мотивы его деятельности, его отношение к другим людям).

Вспомните "Пигмалион" Бернарда Шоу. Как изменилось все поведение уличной цветочницы Элизы Дулиттл в результате усвоения (первоначально с временной целью!) всего лишь иного стиля речи и манер! Вместе с внешними чертами роли девушка усвоила и какие-то элементы нового самосознания, которые сделали для нее невозможным возвращение к прежней жизни без глубочайшей психологической травмы.

Еще более поучительны данные о влиянии на личностные качества человека его профессиональной роли. Представителей некоторых профессий можно легко узнать, даже не зная их рода занятий, по манере поведения и стилю мышления. Это влияние подтверждают и специальные исследования. Например, у многих учителей дидактическая, поучающая манера, выработанная в школе, нередко проявляется и в сфере личных отношений. Привычка упрощать сложные вещи, чтобы сделать их понятными детям, если с ней не бороться, рождает известную прямолинейность, негибкость мышления. Сдержанность, вызванная необходимостью "держать в руках" класс, проявляется и вне школы16. Как показывают данные А.А. Бодалева, люди разных профессий обнаруживают тенденцию по-разному воспринимать внешний облик другого человека17. Американские социологи, исследовавшие психологические особенности государственных чиновников, пришли к выводу, что безличный характер административной деятельности, строгая приверженность к правилам и распорядкам, часто совершенно формальным, способствуют общему обеднению эмоциональной жизни человека, появлению формализма и сухости и в его личных взаимоотношениях, ничего общего со службой не имеющих18. Экспериментально доказана зависимость ценностных ориентаций личности от ее социальной роли19.

Однако сама по себе социальная роль еще не определяет поведение лица. Для этого она должна быть усвоена, интернализована. Интернализованная роль - это внутреннее определение индивидом своего социального положения и его отношение к этому положению и вытекающим из него обязанностям. Обязанности отца вообще не зависят от особенностей Ивана Ивановича Иванова, они определяются структурой современной семьи и ее функциями в более общей системе советского общества. Но как понимает эту роль Иван Иванович, какое значение он ей придает, какое место занимает она в его жизни, как она согласуется с другими его социальными ролями - дело весьма индивидуальное, зависящее от особенностей его биографии. Одна и та же социальная роль по-разному воспринимается, переживается, оценивается и реализуется разными людьми. Здесь сказываются как индивидуально-психологические особенности личности (ее темперамент, характер, склонности), так и усвоенные ею социальные установки, ценностные ориентации и т. п.

Таким образом, понятие социальной роли является центральным при описании и анализе непосредственного взаимодействия индивидов. Но оно требует дополнения с двух сторон. Во-первых, ролевое поведение личности (т. е. ее действия в качестве учителя, отца или партгрупорга) можно понять только в рамках более общей социальной системы, от которой производны и с которой соотносятся частные социальные структуры. Во-вторых, межиндивидуальный ролевой анализ должен быть дополнен интраиндивидуальным подходом, позволяющим перейти от структуры взаимоотношений данного индивида с другими к его внутренней психологической структуре, одним из элементов которой является интернализованная роль. Существует множество различных подходов к этой проблеме. С точки зрения социолога, как правильно отметил В. А. Ядов, наиболее важной "переходной" категорией в этом плане является категория интереса.

Интерес есть, с одной стороны, социально-экономическое, а с другой - индивидуально-психологическое явление. С точки зрения социолога, интерес - это социальное "положение, рефлектирующееся в сознании, и вместе с тем сознание, переходящее в действие... Объективным моментом интереса является положение субъекта, субъективным моментом - идеальные побудительные силы: желания, стремления, мотивы деятельности. Предметы и объекты этих мотивов оказываются содержанием интереса, отражаются в сознании субъекта сообразно его положению, положение же выражается в содержании интересов. Следовательно, интерес есть единство выражения (обнаружения, проявления) внутренней сущности субъекта и отражения объективного мира, совокупности материальных и духовных ценностей человеческой культуры в сознании этого субъекта"20. Интерес, обусловленный социальным положением лица, его классовой, групповой принадлежностью, преломляется в определенной системе мотивов, установок и ориентаций.

Мотив обозначает субъективное отношение человека к своему поступку, сознательно поставленную цель, направляющую и объясняющую поведение. Изучая, например, мотивы трудовой деятельности рабочего, социологи стремятся выяснить, что именно побуждает его трудиться, чем определяется его осознанное отношение к труду. Мотивы зависят как от особенностей индивида, так и от конкретной ситуации и могут быть противоречивыми и непоследовательными. Гораздо глубже лежит установка, определяющая отношение группы или индивида к какому-либо объекту, а также самый способ его восприятия. Установка - состояние готовности к определенной активности, способной удовлетворить ту или иную потребность. Установка оказывает руководящее влияние на отношение индивида ко всем связанным с нею объектам. Теорию установки на большом экспериментальном материале разрабатывал советский психолог Д.Н. Узнадзе. Установка не только более устойчива, нежели мотив, но и гораздо сложнее: она включает и мысль, и чувство, и побуждение к действию. Причем сам субъект обычно не осознает наличие у него той или иной установки. Наконец, ориентация - это целая система установок, в свете которых индивид (группа) воспринимает ситуацию и выбирает соответствующий образ действий. Ориентации, направленные на какие-то социальные ценности, называются ценностными ориентациями.

Восприятие и оценка личностью ее социальных ролей в огромной степени определяется типичной для нее системой ценностных ориентаций. Подобно ролевой структуре, они одновременно социальны и индивидуальны. Они социальны потому, что обусловлены положением лица, а также системой общественного воспитания, пропаганды и т. п. Совокупность типичных ценностных ориентаций, свойственных личности в данном обществе, называется социальным характером. В то же время они индивидуальны, поскольку в них аккумулируется неповторимый жизненный опыт данного лица, своеобразие его интересов и потребностей.

Социологический анализ, отправляясь от общества как системы, через дифференциацию социальных функций и ролей, приводит к человеку как социальному типу. Но конкретная личность - это не только социальный тип. Личностная интеграция социальных ролей неповторимо индивидуальна и зависит от целого комплекса особенных обстоятельств.

Проблема индивидуальности

Индивидуальность как неповторимость каждого отдельного человека есть прежде всего факт биологический. Число возможных комбинаций человеческих генов с их возможными мутациями биологи считают едва ли не большим, чем число атомов во вселенной. Каждый человеческий организм является носителем единственного в своем роде генотипа (генетическая конституция организма), который обусловливает соответствующий фенотип (внешнее проявление какого-либо признака).

Особенно важны различия типов нервной системы человека. Еще в древности сложились представления о четырех главных темпераментах, характеризующих поведение человека: холерическом, сангвиническом, флегматическом и меланхолическом. К. Юнг ввел деление людей на два типа: интравертивный (обращенный внутрь, характеризующийся замкнутостью, созерцательностью и т. д.) и экстравертивный (обращенный вовне, характеризующийся общительностью, открытый внешним влияниям и т. д.).

И.П. Павлов предложил новую классификацию, основанную не на внешних чертах поведения, а на различиях в типе нервной системы, способе сочетания основных свойств двух главных нервных процессов - возбуждения и торможения, которые могут различаться по степени: 1) силы - слабости, 2) уравновешенности - неуравновешенности и 3) подвижности - инертности.

Развивая эти идеи, Б. М. Теплов предлагает следующую структуру свойств нервной системы: 1) сила (выносливость), 2) динамичность (легкость инерции нервного процесса), 3) подвижность (скорость переделки знаков раздражителей), 4) лабильность (скорость возникновения и прекращения нервного процесса). Причем каждое из этих свойств может быть различным по отношению к процессу возбуждения и к процессу торможения. Одновременно Б.М. Теплов обоснованно возражает против того, чтобы одни типы нервной системы считать "хорошими", а другие - "плохими". "Слабую нервную систему, т. е. нервную систему маловыносливую, но высокочувствительную, нельзя считать во всех случаях "худшей", чем сильную нервную систему - выносливую, но малочувствительную. Для одних видов деятельности предпочтительнее одна из них, для других - другая"21.

В последние годы получен ряд данных, свидетельствующих в пользу наследственного, генетического характера некоторых существенных психологических характеристик. Так, идентичные однояйцевые близнецы, развившиеся из одной и той же яйцеклетки, обнаруживают гораздо больше сходства в степени умственных способностей, экстравертивности и невротизма, чем так называемые двухяйцевые близнецы, причем это не зависит от того, воспитываются они вместе или отдельно22.

Выяснение генетических факторов человеческой индивидуальности имеет большое научное значение. Но как бы ни было велико значение наследственности, его не следует абсолютизировать. Во-первых, это влияние чаще всего опосредствовано другими, социально-психологическими факторами. Самосознание и поведение красивой девушки большей частью отличается от самосознания и поведения дурнушки. Но дело здесь, конечно, не в форме носа или разреза глаз самих по себе, а в том, что красота представляет собой социальную ценность, обладание которой, без всякой собственной заслуги, становится существенным психосоциальным фактором.

Во-вторых, и это особенно важно, влияние природных факторов может быть в большей или меньшей степени нейтрализовано системой воспитания и социального воздействия.

Второй фактор, обусловливающий многообразие людей как личностей, - это своеобразие индивидуального жизненного опыта. В отличие от актера, который может свободно менять роли и маски, сознавая свое несовпадение с ними, личность усваивает, интернализует свои роли, интегрирует их в некую специфическую, автономную систему. При этом решающее значение имеет предшествующий жизненный опыт человека, особенности его воспитания, его установки и т. д. Как мы воспринимаем любое событие, зависит от наших предшествующих переживаний и опыта. Став отцом, человек невольно соотносит свою новую роль не только с тем, чего от него "вообще" ждет общество (тем более что эти ожидания чаще всего не очень определенны), но и с тем, каким был его собственный отец или отцы его ближайших товарищей. Понимание и выполнение профессиональных ролей в огромной степени зависит от ранее сложившихся у личности трудовых установок и других психологических качеств. Ни в какой момент своей жизни, начиная с первых месяцев ее, индивид не является совершенно аморфной массой, готовой принять любую "наложенную" извне форму. Человек чрезвычайно пластичен, но в его индивидуальности содержатся, в диалектически снятом виде, все этапы его предшествующего развития, со всеми их зигзагами и противоречиями.

Выше мы видели, что определенные социальные роли влияют на личностные качества индивида. Но есть и обратный процесс: индивидуальные особенности человека существенно влияют на выбор его социальных ролей и на их реализацию.

Американский социолог М. Розенберг23 провел опрос (с помощью анкеты) трех больших групп студентов (2758, 1571 и 4585 человек) о том, как они представляют себе идеальную работу. По характеру их психологических ориентаций, выяснившихся в ходе опроса, Розенберг разделил всех опрошенных на 3 типа: 1) "податливые" - те, которые больше всего озабочены отношением к себе со стороны окружающих, предпочитают распоряжаться сами, но не возражают и против того, чтобы подчиняться другим, и в целом положительно оценивают человеческую природу; 2) "агрессивные" - те, которые озабочены главным образом тем, чтобы добиться успеха (успех для них важнее, чем независимость или любовь окружающих), любят командовать и считают, что "если ты сам о себе не позаботишься, люди тебя обманут", и 3) "отрешенные" - те, кто выше всего ценят независимость (больше, чем успех и расположение других), не любят выполнять чужие приказы и предпочитают сами принимать нужные решения. В определении признаков идеальной работы "податливый" тип выдвигает на первый план "возможность быть полезным другим" и "возможность работать с людьми", "агрессивный" тип - возможность заработать много денег и социальный престиж, "отрешенный" - быть "свободным от надзора", иметь творческий и оригинальный труд. В соответствии с этими своими качествами студенты выбирают профессии, которые, как им кажется, больше всего соответствуют их идеалу. Так, "податливые" выбирают преимущественно такие профессии, как общественная деятельность, преподавание, работа с кадрами; "агрессивные" предпочитают торговлю, бизнес, рекламу, юриспруденцию; "отрешенные" больше тяготеют к искусству, архитектуре, естественным наукам.

Разумеется, типология Розенберга, особенно в отношении личностных ориентаций, весьма условна и может быть подвергнута критике. Но его исследование тем не менее убедительно показывает, что выбор профессиональных ролей определяется в той мере, в какой он вообще зависит от индивида (а эта мера ограничена - американские безработные не выбирают профессию, а берутся за любую подвернувшуюся работу), его ценностными ориентациями, которые, в свою очередь, связаны с его индивидуально-психологическими особенностями. Поэтому, когда мы замечаем у людей определенной профессии какие-то общие психологические черты, всегда встает вопрос: обусловлена ли эта специфика влиянием профессии или, наоборот, люди, обладающие известными чертами, выбирают себе соответствующую профессию, которая усугубляет и закрепляет эти черты?

Итак, индивидуальность является, во-первых, следствием биологического своеобразия организма, во-вторых, следствием специфических особенностей развития данного индивида. Есть еще и третий, особенно важный с социологической точки зрения, момент: сама противоречивость общественных отношений обусловливает известную автономию личности от каждой из ее социальных ролей. Какими бы общими, безличными ни были роли, взятые в отдельности, их структура, их интеграция в личности отдельного индивида всегда является уникальной, специфической только для него. Каждый индивид одновременно принадлежит к множеству различных групп и коллективов (производственных, общественно-политических, культурных, бытовых и т.д.). Но значение их для личности неодинаково. Группа, с которой индивид чувствует себя связанным наиболее тесно и в которой он черпает нормы, ценности и установки своего поведения, называется в социологии референтной группой (от латинского "refero" - соотношу). Личность обычно имеет не одну, а несколько референтных групп, каждая из которых служит ей эталоном в каком-то определенном отношении. Это может быть как группа, в которой человек действительно состоит, так и группа, к которой индивид непосредственно не принадлежит, но которая служит для него образцом. Например, подросток, стремящийся попасть в общество взрослых, хотя он туда и не принят, часто руководствуется в своем поведении и оценках системой норм, принятой не в среде своих сверстников, а в определенной взрослой компании. Мещанин, стремящийся приобщиться к "высшему обществу", рабски подражает обычаям и нравам света. Референтная группа может быть даже воображаемой; например, мальчик пытается вести себя в соответствии с кодексом мушкетеров Дюма или других литературных героев. В силу этой множественности групп и ролей идентификация личности с каждой отдельной ролью является неполной, частичной. Как ни важна для Иванова его профессия учителя, она не исчерпывает ни его общественных отношений, ни содержания его личности. В то же время отдельные роли представляют собой не случайный конгломерат, а некое органическое единство. Одни из них являются главными, интегрирующими, другие - вторичными, менее существенными. Это связано с преобладанием у личности тех или иных ценностных ориентаций.

Ленинградские социологи А.Г. Здравомыслов и В.А. Ядов, изучая отношение молодых рабочих к труду, обнаружили у них несколько типов преобладающей ориентации: 1) на семью, 2) на образование, 3) на общественную работу, 4) на работу на производстве, 5) на заработок. Некоторая часть опрошенных (970 человек, 36% всех опрошенных) никакой устойчивой ориентации не обнаружила24.

Разумеется, господствующая ориентация не является единственной и всеобъемлющей. Например, из 1100 человек, ориентирующихся в первую очередь на семью, 15% ориентируются вместе с тем на образование, 14% - на общественную работу, 11% - на работу на производстве и 10% - на заработок. Из 627 человек, ориентирующихся преимущественно на образование, 23% одновременно ориентируются на семью, 20% - на общественную работу, 15% - на работу на производстве, 5% - на заработок. Тем не менее основная ориентация служит своего рода стержнем личности, организуя прочие ориентации и социальные роли.

Система ценностных ориентаций личности и ее социальных ролей не является механическим слепком иерархии ценностей и ролей, существующей в общественном сознании. Удельный вес различных ролей различен для разных людей и в разных ситуациях. Например, с точки зрения деканата и общественных организаций, академическая успеваемость студента гораздо важнее, чем его личное обаяние и талант гитариста. Но с точки зрения другой референтной группы - его друзей и подруг - это далеко не бесспорно, и в каких-то ситуациях он может пожертвовать первым ради второго. Чтобы понять поведение человека, недостаточно знать внешнюю, объективную систему его ролей. Необходимо также понимать их внутреннюю структуру, их смысл и удельный вес в его собственных глазах, выяснить психологическую доминанту его личности.

Социальную роль не следует фетишизировать, намертво отгораживая ролевое поведение от спонтанной жизнедеятельности индивида. Э. Гофман25 справедливо указывает, что в социологической литературе существует тенденция разделять поведение индивида на две части: одна, формальная, застывшая, мертвая, приписывается "обязательному" миру социальных ролей, вторая включает в себя "личные" дела и отношения, то, чем индивид "действительно" является "сам по себе", как личность. Конкретный анализ социального поведения лица, его деятельности в определенной роли (Гофман специально исследовал под этим углом зрения поведение хирурга) показывает, что здесь всегда имеют место не только индивидуальные вариации, но и некоторое социально-типическое "ролевое расстояние". Например, фотография собственных детей под стеклом служебного стола руководящего работника (случай довольно распространенный) выражает не только его нежелание резко разграничивать свою служебную и личную жизнь, но и косвенно дает понять посетителю, что хозяин кабинета и в своей служебной роли не склонен к формализму, что он готов к "человеческим" контактам и т. п., т. е. это является символом некоторого стиля управления (другое дело, насколько серьезен этот символ). Для хирурга умение пошутить в напряженный момент операции является частью профессиональной экипировки, позволяя поднять настроение персонала; здесь тоже проявляются не просто личные качества, но известный стиль ролевого поведения. Часто это "расстояние от роли" специально подчеркивается, причем смысл этого может быть различен. В одном случае это выражает отчуждение индивида от роли, желание подчеркнуть свою независимость от нее. В другом случае, наоборот, именно прочная идентификация с ролью позволяет индивиду свободно варьировать свое поведение, на что неспособен новичок, строго придерживающийся "предписанных" рамок.

Дело не только в множественности ролей самих по себе, но и в том, что ролевые отношения часто содержат в себе сложные конфликты. Ролевым конфликтом называется ситуация, в которой лицо, занимающее определенное положение, сталкивается с несовместимыми ожиданиями (требованиями)26. Это может быть межролевой конфликт, когда индивид одновременно является носителем таких ролей, которые предъявляют к нему несовместимые или трудно совместимые требования. Например, роль классного руководителя требует от Ивана Ивановича проводить больше времени со своими учениками, а роль мужа и отца требует уделять больше внимания собственной семье. Подобные конфликты встречаются в жизни постоянно. Иногда они являются весьма острыми.

В современной этнографии существует специальное понятие "маргинальный (от слова "промежуточный") человек", обозначающее человека, который стоит на рубеже двух различных культур и не уверен, какая принадлежность для него важнее. Таковы, например, люди, произошедшие от смешанных межнациональных браков, или представители угнетенных меньшинств, получившие европейское образование и в силу этого имеющие двойную принадлежность - одну по происхождению, другую - по воспитанию. При благоприятном развитии национальных взаимоотношений маргинальные люди служат своего рода мостом между разными по характеру этническими группами и их культурами. Но в случае возникновения конфликтов, их положение оказывается тяжелым: двойная принадлежность вызывает внутреннюю напряженность, приходится выбирать между противоречащими друг другу привязанностями, ожиданиями и ценностями. Эта двойственность положения, непрочность идентификации сказывается и на других чертах личности, нередко приводя ее к неврозу.

Кроме межролевых противоречий, существуют также внутриролевые конфликты, обусловленные тем, что разные люди и разные социальные группы по-разному, часто весьма противоречиво, представляют себе обязанности, связанные с одной и той же ролью. Любое социальное положение (например, учитель) представляет целое поле общественных отношений ("учитель - ученики", "учитель - другие учителя", "учитель - школьная администрация", "учитель - родители", "учитель - комсомольская организация" и т. д.), и участники этих отношений по-разному трактуют одну и ту же роль. Ожидания учеников могут, допустим, не совпадать с ожиданиями педагогического совета. Роль отца в семье одни люди представляют себе прежде всего как дисциплинирующую силу, как высший и грозный авторитет, и человека, не оправдывающего этих ожиданий, обвиняют в либерализме. Другие же считают, что отец должен быть для детей не грозой, а мудрым старшим товарищем, наставником, и осуждают тех, кто увлекается авторитарными мерами. В определении характера своих ролей, так же, как и в их выборе, индивид имеет достаточно широкую автономию. Противоречивость общественного определения ролевого поведения, расплывчатость ролевых ожиданий, неопределенность санкций, конфликты между разными ролями - все это делает не только возможным, но и неустранимым самостоятельный выбор, за последствия которого человек может и должен нести моральную ответственность. Причем это касается любых социальных ролей и любых житейских ситуаций.

Социальное положение лица, его классовая, сословная, национальная принадлежность не зависит от его воли, не является продуктом его свободного выбора. Но его конкретная роль всегда зависит от того, как он сам воспринимает и оценивает свое положение и какие выводы он отсюда делает. Как замечательно сказал В.И. Ленин27, раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в бессловесной покорности, есть просто раб. Раб, осознавший свое рабство и примирившийся с ним, восторгающийся своей жизнью и своим добрым господином, есть холоп, хам. Но раб, осознавший свое положение и восставший против него, - это революционер.

Конечно, от осознания рабства и отказа примириться с ним цепи не исчезнут. Они станут даже еще тяжелее, еще невыносимее. Осознание неприемлемости, недостойности своего положения, когда практически невозможно его изменить, - величайшая трагедия как в личном, так и в общественном плане. Но это трагическое мироощущение является симптомом назревших противоречий и залогом будущей борьбы за освобождение.

Подведем некоторые итоги. Понятие личности обозначает человеческого индивида как члена общества, обобщает интегрированные в нем социально-значимые черты. Эти черты складываются и проявляются только в конкретном процессе социального взаимодействия, поэтому главным понятием для описания личности является понятие социальной роли. Интраиндивидуальным результатом и компонентом этого взаимодействия в серии последовательных и сосуществующих социальных ролей является система мотивов, установок и ориентаций, составляющая основу внутренней структуры личности. Как роли, так и мотивы, установки, ориентации социальны по своей природе и выражают потребности общественного организма. В этом смысле структура личности производна от социальной структуры. Однако личность вместе с тем представляет собой неповторимо индивидуальную тотальность. Сочетание биологических особенностей организма, специфических черт индивидуальной биографии и, наконец, противоречивость ролевой структуры делают каждого человека как личность уникальным. Эта уникальность и целостность личности, рассматриваемая с ее субъективной, внутренней стороны, отображается понятием Я.

3.Я и самосознание

У каждого есть тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час.
Но это все неведомо для нас.
И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой...
Все это забирает он с собой.

Евгений Евтушенко

Загадка человеческого Я

"Человек есть индивидуальность в силу наличия у него особенных, единичных, неповторимых свойств; человек есть личность в силу того, что он сознательно определяет свое отношение к окружающему. Человек есть личность, поскольку у него свое лицо... Субъект в специфическом смысле слова (как "я") - это субъект сознательной, "произвольной" деятельности. Ядро его составляют осознанные побуждения - мотивы сознательных действий"28, - писал С.Л. Рубинштейн.

Человек не только действует во имя определенных целей, но и осознает себя в качестве деятеля, отделяет себя как деятеля от продуктов своей деятельности и самого ее процесса. Свойство это чрезвычайно существенно. Энгельс писал, что история человеческого общества отличается от истории природы "только как процесс развития самосознательных организмов"29. В следующих главах мы подробно, на фактическом материале, рассмотрим, как формируется самосознание в процессе развития отдельного индивида (онтогенез) и в процессе исторического развития человеческого общества (филогенез). А сейчас попытаемся разобраться, что же вообще имеется в виду, когда говорят о человеческом Я, самосознании и т. п.

Вопрос этот исключительно сложен. Прежде всего словом Я (в немецком и английском языках употребляется еще специфический термин "самость" - Selbst, Self; по-русски это как-то не звучит, поэтому придется обходиться одним термином, хотя его многозначность отрицательно сказывается на точности) обозначаются два различных, хотя и связанных друг с другом явления: 1) Я как субъект, как деятель, как процесс и 2) Я как объект самопознания. В первом значении Я - это динамическая целостность психических процессов, непосредственно переживаемых субъектом, независимо от степени их осознанности. Во втором значении Я - это индивид, каким он видит себя, каким он известен самому себе, каким он себя представляет. Совершенно ясно, что эти значения не совпадают.

Мы осознаем лишь сравнительно небольшую часть наших психических процессов и нашего поведения. Многие важные поступки совершаются импульсивно или автоматически, мы не отдаем себе отчета в их мотивах, поэтому такие процессы и действия называются бессознательными. Непосредственное переживание всегда богаче своего осознания и не может совпадать с ним. Когда я пробую наблюдать свое переживание, оно тем самым утрачивает свою непосредственность. Если я начинаю думать: "Как я наслаждаюсь музыкой!", то процесс восприятия музыки при этом прерывается, и я наслаждаюсь уже не музыкой, а своей способностью ее воспринимать. Я как объект самосозерцания в какой-то степени перестает быть субъектом деятельности, поскольку мое внимание переключается с содержания деятельности, которая всегда есть активное взаимодействие с внешним миром, на мои внутренние переживания, порожденные этим процессом или связанные с ним. Такое периодическое отключение совершенно необходимо для выработки сознательной ориентации к деятельности, но человек, чрезмерно поглощенный своими внутренними переживаниями, для которого собственное Я стало единственным и главным объектом, оказывается практически недееспособным, он теряет контакты с внешним миром; в некоторых случаях это служит симптомом психического заболевания.

Таким образом, понятия Я как субъекта переживания и Я как объекта самопознания не совпадают по объему, первое значительно шире. Они не вполне совпадают и по содержанию. Индивид видит и представляет себя в разных аспектах по-разному, в зависимости от характера преобладающей роли и ситуации. Противоречивость его ролей преломляется в его самосознании как множественность Я, причем эти различные Я по-разному оцениваются его собственным моральным сознанием. Чем противоречивее положение личности, тем сложнее ее самосознание, ее представления о собственном Я. Вспоминается шуточное стихотворение Андрея Вознесенского:

Я - семья,
во мне, как в спектре, живут семь "я",
невыносимых, как семь зверей,
а самый синий
вистит в свирель!
а весной
мне снится,
что я -
восьмой.

Структура личности по Фрейду

В силу сложности этой проблемы различные психологические направления и социологические школы по-разному рисуют структуру личности и соотношение личности и Я. Так, по теории 3. Фрейда, структура личности состоит из трех частей: Оно (Id), Я (Ego) и Сверх-Я (Super-Ego). Хотя они тесно взаимодействуют друг с другом, каждая из них имеет свои специфические функции. Оно (Id) представляет собой резервуар бессознательных иррациональных психических реакций и импульсов, биологических по своей природе; Оно является единственным источником психической энергии и руководствуется только принципом удовольствия. Но безоглядная тяга к наслаждению, не учитывающая реальных условий, привела бы человека к гибели. Поэтому в процессе онтогенеза у человека появляется Я как сознательное начало, действующее на основе принципа реальности и выполняющее функции посредника между иррациональными стремлениями Оно, необходимостью физического мира и требованиями общества. Наконец, Сверх-Я возникает на основе Я и воплощает в себе интернализованные индивидом "родительские образы", моральные запреты и нормы, внушенные в детстве; это, так сказать, моральная цензура, ставшая неотъемлемым внутренним элементом личности.

Фрейд сравнивал отношения Я и Оно с отношениями между всадником и лошадью: всадник должен сдерживать и направлять лошадь, иначе он может погибнуть, но он движется только благодаря энергии лошади. Положение Я даже сложнее, чем положение всадника. Во-первых, Я должно учитывать требования и условия внешнего мира (принцип реальности). Во-вторых, Я испытывает постоянное давление со стороны Оно, которое всегда сильнее, чем Я; конфликт между требованиями внешнего мира и требованиями Оно порождает у Я внутреннюю тревогу, беспокойство. В-третьих, Я подвергается нажиму со стороны Сверх-Я, морального сознания, совести; нарушение требований Сверх-Я вызывает у человека чувство вины. Этот конфликт, по мнению Фрейда, является неразрешимым и именно в нем лежит ключ ко всем психологическим проблемам как личности, так и общества.

В нашу задачу не входит детальный разбор концепции Фрейда. Сейчас нас интересует только его представление о структуре личности. Как видно из изложенного, фрейдовское Я - только сознательное, точнее, самосознательное Я, тогда как основное содержание Я как деятеля выражается понятием Оно и, поскольку Оно является бессознательным, иррациональной оказывается и большая часть человеческой деятельности. Такая точка зрения вызывает возражения.

Разумеется, не может быть и речи о том, чтобы отрицать вообще роль бессознательного в психике и поведении человека. Но есть ли это особый элемент психики, какая-то самостоятельная сущность? Или бессознательные переживания - просто такие переживания, которых человек не осознает, в которых он не отдает себе отчета, мотивы которых ему неизвестны? Любое чувство, влечение, установка могут быть как осознанными, так и неосознанными. Например, первая любовь сначала выступает в виде бессознательного влечения: молодой человек любит, но сам еще не сознает этого, его чувство является бессознательным. Или другой пример. Я ненавижу некоего человека, потому что завидую ему; если я сознаю эту ненависть, но не сознаю лежащей в ее основе зависти, то можно сказать, что моя ненависть сознательна, а зависть бессознательна.

Бессознательное принципиально неустранимо в том смысле, что объем реальных переживаний человека всегда превышает возможности их осознания, мы всегда переживаем больше, чем осознаем; на этом основано и разграничение Я как субъекта деятельности и Я как объекта самосознания. В то же время любой конкретный бессознательный процесс в принципе может быть осознан, если только можно выразить его в соответствующей системе значений.

Фрейд как врач, как психиатр уловил это противоречие и положил его в основу своей терапевтической практики. Основной принцип психоанализа: "Где было Оно, должно быть Я". То есть нужно помочь человеку осознать тревожащие его переживания, и тогда он сможет приспособиться к своим условиям жизни и своей психической организации. Такая психотерапия неврозов действительно во многих случаях дает положительные результаты: углубление самосознания личности облегчает ее приспособление к жизненным условиям.

Эту сторону психоанализа признавал и И.П. Павлов, который в целом относился к Фрейду резко отрицательно30.

Справедливым было и другое наблюдение Фрейда, а именно что осознанию собственных переживаний личности часто мешает жесткая моральная цензура: инстинктивные стремления, осуществление которых несовместимо с требованиями общества и морали, воплощенными в Сверх-Я, вытесняются из сознания. Чаще всего это проявляется в сфере половых отношений, которые специально исследовал Фрейд; но это можно показать и на других примерах. Взять хотя бы тот же случай с завистью. Почему завистник, как правило, не осознает действительных причин своей ненависти? Да потому, что он с детства усвоил, что зависть - недостойное, низменное чувство. Признаться себе в подобном чувстве - значит, существенно понизить свое самоуважение. Гораздо легче объяснить свою ненависть действительными и мнимыми пороками соперника. Таким образом, бессознательность многих наших чувств и переживаний объясняется не просто тем, что все сразу осознать нельзя, но и тем, что осознание некоторых переживаний невозможно без серьезного внутреннего конфликта, за которым в конечном итоге стоит конфликт социальный (в нашем примере этот конфликт состоит в том, что зависть морально осуждается и в то же время личный успех служит одним из показателей общественной значимости человека. Связь этого конфликта с тысячелетним господством частной собственности и конкуренции между людьми можно, пожалуй, не объяснять).

Фрейд, таким образом, нащупал важное противоречие, но тут же абсолютизировал его и мистифицировал самое понятие бессознательного. Оно (Id) представляется ему вместилищем вечных, внеисторических по своей природе психических импульсов. Сначала в качестве всеобъемлющего инстинктивного влечения у Фрейда фигурировало либидо (половое влечение); позже, на основе опыта первой мировой войны, появились два главных инстинкта: Эрос, инстинкт жизни, и Танатос, инстинкт смерти. Однако уже ближайшие сотрудники Фрейда, и особенно так называемые неофрейдисты (К. Хорни, Э. Фромм, Г. Салливэн и др.), вынуждены были отказаться как от фрейдовского пансексуализма (т. е. объяснения всего с помощью полового инстинкта), так и от идеи вечных, неизменных импульсов вообще.

Но корень ошибки лежит еще глубже. Как справедливо замечает Ф.В. Бассин, "одной из самых больших ошибок фрейдизма явилось грубое упрощение разнотипных и изменчивых отношений, существующих между неосознаваемой высшей нервной деятельностью и деятельностью сознания. Вся трудно воображаемая сложность этих отношений была Фрейдом и его последователями сведена к единственной динамической тенденции, к функциональному антагонизму сознания и бессознательного, нашедшему свое отражение в учении о вытеснении, этом краеугольном камне психоаналитической теории на всех этапах ее развития, и в учении о символике как средстве преодоления этого антагонизма"31. Проблема бессознательного сводится у Фрейда к проблеме неудовлетворенного аффективного стремления, которая казалась ему стержнем всей психической жизни. Для фрейдизма "бессознательно" то, что по своему содержанию неприемлемо для сознания. Однако, как показывают исследования Д.Н. Узнадзе и его школы, неосознаваемые установки (бессознательное) далеко не всегда противоречат сознанию. Их взаимодействие может идти "как по типу функционального антагонизма, взаимного торможения, так и по типу синергии. Эти последние взаимодействия преобладают в обычных условиях и способствуют адекватной организации самых различных форм поведения. В противоположность этому антагонистические взаимодействия обусловливают распад содружественной координации осознаваемых и неосознаваемых процессов высшей нервной деятельности и выступают наиболее отчетливо в условиях клинической патологии (а при особых условиях - аффективном напряжении, утомлении, мешающих воздействиях, при обстановке "стресса" (напряженности) и т. п. - и в норме)"32. Именно эти особые и явно патологические явления наблюдал Фрейд в своей клинической практике. Но хотя изучение патологии существенно проясняет норму, смешивать их, очевидно, не следует. Этого не учли Фрейд и его последователи, для которых переживания и конфликты больного-невротика стали моделью нормальной человеческой психики.

В структуру личности Фрейд включает социальное по своим истокам и содержанию Сверх-Я. Но бессознательное Оно кажется ему совершенно асоциальным. По Фрейду, первичные импульсы, сосредоточенные в Оно, неизменны: меняются только внешний мир и социальные требования, воплощенные в Сверх-Я. Поэтому влияние общества на личность сводится практически к большей или меньшей степени подавления ее прирожденных импульсов и влечений. Но если бессознательное не есть изолированный погреб в человеческой психике, то осознание любых психических процессов и переживаний неизбежно имеет исторический характер и зависит не только от особенностей индивида, но и от совокупности социальных условий. Индивидуальное сознание не является чем-то герметическим, замкнутым в себе. Оно заимствует необходимую систему знаков, значений и символов из общественного сознания. Но общественное сознание, т. е. осознание людьми своих общественных отношений, никогда не охватывает полностью общественного бытия, приблизительным отражением которого оно является. Система понятий, значений, символов, существующая в каждом данном обществе, ориентирована на его практические потребности, она способствует осознанию одних переживаний в большей степени, чем других. Уже словарный состав любого языка и его грамматический строй выражают специфическую ориентацию соответствующего общества. Если в языке первобытного племени не было родового понятия "человек", а высшим обобщением было название данного племени, то индивид никак не мог осознать своей принадлежности, помимо данного племени, к человечеству. В языке зафиксирована групповая установка враждебности к любому чужаку, и только изменение общественных условий могло изменить эту установку. До того, как это было осознано, соответствующие переживания могли быть только бессознательными.

Что "нормально", а что "постыдно" - зависит от принятых в обществе норм, которые в свою очередь определяются целым комплексом социальных условий. Фрейд-клиницист совершенно правильно констатировал связь многих изученных им неврозов с внутренним конфликтом в сознании пациента между его сексуальными стремлениями и его моральными представлениями. Но Фрейд-социолог неправомерно распространил черты, наблюдаемые в одном определенном обществе, и притом у части населения, на все прошлое и будущее человечества. Между тем и формы сексуального поведения, и половая мораль различны у разных народов, в зависимости от условий их жизни, форм семьи, религии и т. д. Разные системы морали рождают и разные психологические проблемы, и разные типы неврозов. Каждое общество имеет свой собственный типичный социальный характер, тип личности, наиболее соответствующий данной общественной системе, и только в соотнесении с ним можно понять бесчисленные индивидуально-психологические вариации.

Теория зеркального Я

Если теория Фрейда односторонне фиксирует внимание на внутреннем динамизме личности, абсолютизируя противоречия между сознательным Я и личностью как целостностью психических процессов, воплощенных в бессознательном Оно, то американский психолог У. Джемс, напротив, подчеркивает решающую роль взаимодействия индивидов. Джемс определяет Я, или "эмпирическое Ego", как "общий итог того, что человек может назвать своим"33. "Эмпирическое Я" Джемс расчленяет на три составных элемента: 1) материальное Я включает наше тело и собственность; 2) социальное Я "есть то, чем признают данного человека окружающие"; при этом каждый человек имеет столько разных "социальных Я", "сколько существует отдельных групп или кружков, о мнении которых он заботится"; 3) духовное Я обозначает совокупность психических способностей и склонностей. На основе этих элементов складывается эмоциональная жизнь человека, его чувства по отношению к себе (самочувствие) и его поступки, направленные на самоутверждение и самосохранение.

Джемсовское понятие "социального Я" получило дальнейшее развитие в работах американской социально-психологической школы. Так, по мнению Ч. Кули34, личность - это сумма психических реакций человека на мнения о нем окружающих людей. Идея человека о самом себе состоит, по Кули, из трех компонентов: 1) представление о том, каким я кажусь другому лицу; 2) представление об оценке, которую другой дает этому моему образу; 3) своеобразное чувство Я, вроде гордости или унижения. Теорию "зеркального Я" развил и систематизировал известный американский психолог Дж. Мид35. По Миду, самосознание индивида - не что иное, как результат социального взаимодействия, в ходе которого индивид приучается смотреть на себя как на объект. При этом решающее значение имеет не мнение отдельных людей, а некий "обобщенный другой", коллективная установка организованного сообщества или социальной группы. Так, мое самосознание как футболиста определяется тем, как воспринимает меня команда в целом или, точнее, как я представляю себе это коллективное восприятие.

Теория "зеркального Я", тесно связанная с уже известной нам теорией ролей, правильно подчеркивает некоторые существенные черты процесса социализации и формирования индивидуального самосознания. Не только социальные роли индивида, но и его интимнейшие представления о самом себе складываются лишь в процессе взаимодействия с другими людьми и под влиянием этого взаимодействия. Маркс отмечал это обстоятельство задолго до Кули. "В некоторых отношениях,- писал Маркс в "Капитале", - человек напоминает товар. Так как он родится без зеркала в руках и не фихтеанским философом: "Я есмь я", то человек сначала смотрится, как в зеркало, в другого человека. Лишь отнесясь к человеку Павлу как к себе подобному, человек Петр начинает относиться к самому себе как к человеку"36. Но Маркс, как мы уже видели, не сводит этот процесс к более или менее случайному "межиндивидуальному взаимодействию", он рассматривает его в контексте определенной социальной системы, определяющей дифференциацию социальных ролей и характер их взаимоотношений. Кроме того, в процесс формирования личности включается не только обмен мнениями, но и, что особенно важно, обмен деятельностью. "Обобщенный другой", чье мнение интернализует и усваивает индивид, превращая его в свое самосознание, оказывается при этом организованной социальной системой, а противоречия индивидуального самосознания становятся отражением противоречивости не случайных мнений, а самих общественных отношений. Наконец, к теории Мида относятся сделанные выше замечания о неправомерности сведения процесса социализации к непосредственному взаимодействию индивидов и недооценки более широкого комплекса общественных условий и культуры.

Самосознание как установка

Если понимать самосознание как простое описание черт собственной личности, то придется признать, что никакой определенной структурой оно не обладает. Индивид отмечает у себя те же черты, что и у других, и перечень их очень велик. Однако суть самосознания, выраженного в понятии Я, состоит не в перечне отдельных свойств, а в понимании себя как целостности, в определении собственной идентичности. Самосознание (образ Я) - не сумма частных характеристик, а целостный образ, единая, хотя и не лишенная внутренних противоречий, установка по отношению к самому себе. Как всякая установка, она включает в себя познавательный, понятийный элемент (представление о своих качествах и сущности), эмоционально-аффективный элемент (самолюбие и тому подобные чувства) и оценочно-волевой элемент (определенная самооценка и соответствующее отношение к собственной личности). Само собой понятно, что разграничить их можно только в абстракции, да и то весьма условно. Самосознание - это прежде всего осознание себя как некоей устойчивой, более или менее определенной единицы, которая сохраняется независимо от меняющихся ситуаций (сознание своей идентичности). Это, в свою очередь, предполагает фактическое единство, преемственность и последовательность установок и ценностных ориентаций, осознаваемых как личные интересы и склонности; их совокупность образует некоторое, хотя бы весьма расплывчатое, мировоззрение, в свете которого рассматривается собственное Я и окружающий мир. Наконец, необходимым элементом Я является определенная самооценка и самоуважение.

Сознание собственной идентичности, разумеется, предполагает и включает в себя представление о единстве физиологических и психических процессов индивида. Дальше, рассматривая процесс формирования личности ребенка, я еще вернусь к этому вопросу. Но решающее значение здесь имеет социальный момент, характеристика Я, складывающаяся в процессе социального взаимодействия с другими людьми. Личность воспринимает себя как объект в определенной системе символов, которая включает в себя не только непосредственные связи, но и элементы прошлого и будущего. Человек, начисто забывший свое прошлое (так называемая амнезия, одно из психических заболеваний), даже если он полностью сохраняет речь и все свои профессиональные знания, становится беспомощным и неполноценным как личность. Кстати, устойчивость личности не исчерпывается ее непосредственным индивидуальным опытом; так, человек, сознающий свою преемственность от предков, воспринимает оскорбительные замечания по адресу предков как личное оскорбление. Сознание своей идентичности для человека не просто знание себя, а динамическая установка, определенное отношение к себе.

Особенно важна при этом идентификация с той или иной социальной (возрастной, половой, этнической, экономической, профессиональной и т. д.) группой. Для понимания самосознания личности весьма существенно, какие именно роли и группы человек называет при самохарактеристике. Например, группе из 288 американских студентов было предложено написать 20 ответов на вопрос: "Кто я такой?" Ответы были разбиты на две категории: 1) определяющие групповую принадлежность индивида (например, девушка, студент, муж, дочь и т. п.) и 2) оценочные (например, счастливый, скучный, способный и т. д.). Выяснилось, что, когда количество ответов ограничено, люди склонны описывать себя сначала как членов каких-то групп и лишь затем - в оценочных терминах37. Это подтверждает высказанную выше мысль о том, что морально-психологические характеристики, которыми мы пользуемся, подразумевают не вообще человека, а личность в определенной социальной роли. Правда, эти данные можно интерпретировать и иначе. Сама формулировка вопроса "Кто я?" ориентирует на употребление в ответе имен существительных. Если бы вопрос стоял "Какой я?", оценочных характеристик, выраженных прилагательными, было бы, вероятно, больше. Тем не менее очевидно, что самосознание личности есть прежде всего отражение определенной системы интернализованных ролей, вне которой человеку трудно себя представить.

Образ своей собственной личности, сложившийся в ее самосознании, отличается большой устойчивостью. Психологические исследования показывают, что информация о себе, противоречащая сложившемуся у личности образу Я, усваивается гораздо хуже, чем информация, подкрепляющая данный образ, а иногда и вовсе не воспринимается. Это иллюстрирует следующий опыт38. 30 студентов должны были описать себя при помощи списка из 100 прилагательных, хорошо им знакомых. Каждый из них оценивал каждое прилагательное по шкале от 1 "больше всего похоже на меня" до 6 "меньше всего похоже на меня". Затем по той же шкале каждого студента оценили двое его товарищей. Пять дней спустя каждому дали лист, якобы представляющий сводный результат оценки его другими. В действительности же оценки были подделаны. Каждый получил лист, содержащий 50 прилагательных-оценок, не расходящихся с самооценкой субъекта, 25 - расходящихся на один пункт и 25 - расходящихся на два пункта. Например, субъект оценил прилагательное "спокойный" цифрой 6 "меньше всего похоже на меня"; теперь это его качество оценивается цифрой 5 (расхождение на один пункт) или 4 (расхождение на два пункта). Через два дня людям предложили воспроизвести, как они запомнили эти итоговые оценки. Оказалось, что точность воспроизведения существенно уменьшалась по мере того, как росло расхождение между самооценкой и комбинированной оценкой, т. е. люди лучше запоминали те оценки своих качеств, которые совпадали с их собственной самооценкой.

Чем объясняется такой результат? Отчасти, вероятно, сказывается то, что более знакомый результат, к которому человек подготовлен, легче воспринимается и запоминается. Отчасти же здесь проявляется действие открытых Фрейдом так называемых "защитных механизмов".

Что такое "защитные механизмы"? Как уже говорилось, по мнению Фрейда, в человеческой психике происходит постоянный конфликт между сознанием и бессознательным. Чтобы избежать связанной с этим напряженности, человеческая психика выработала ряд защитных механизмов, которые совершенно бессознательно подавляют и вытесняют из сознания ту информацию, которая противоречит требованиям морального "цензора".

Вытеснение означает подавление, исключение из сознания импульса, возбуждающего напряжение и тревогу. Это надо отличать от сознательного подавления какого-то осознанного желания (я хочу закурить, сознаю это желание, но умышленно подавляю его). Вытеснение имеет дело с неосознанными импульсами. Например, человеку надо принять какое-то трудное, мучительное для него решение. Это наполняет его тревогой и беспокойством. Тогда вдруг он "забывает" об этом деле. Точно так же он может забыть о совершенном им некрасивом поступке, который тревожит его самосознание, о трудновыполнимом обещании и т. п. Причем это не лицемерие. Человек "честно" забывает, не видит, не знает. Нежелательная информация просто вытеснена из его сознания. Что-то может его тревожить, но что - он не знает.

Образование противоположной реакции - изменение неприемлемой для сознания тенденции на противоположную. Например, у подростка неосознанное влечение к девочке часто принимает форму агрессивного преследования, дергания за косы и т. п. Внешним признаком этого механизма служит чрезмерная подчеркнутость чувства или поведения (человек "слишком сильно протестует").

Проекция - бессознательная попытка избавиться от навязчивой тенденции, приписав ее другому лицу. Например, какой-либо старой деве, с ее подавленными, но отнюдь не уничтоженными, сексуальными влечениями, кажется, что все окружающие только и думают о сексе и ведут себя аморально. Механизм проекции отчасти объясняет такое явление, как ханжество (ханжа проецирует на других собственные стремления, противоречащие его моральному самосознанию). Он действует и в сфере национальных и расовых предубеждений: ненавидимой этнической группе приписываются собственные неосознанные отрицательные черты; таким путем эти стремления получают какой-то выход, а моральное самосознание остается незатронутым. Сопоставьте стандартные обвинения американскими расистами негров в "изнасиловании белой женщины" и садистский характер большинства линчеваний39.

Специфической формой проекции является вымещение - бессознательная переориентация импульса или чувства с одного объекта на другой, более доступный. Например, свои неприятности на работе человек вымещает на жене и детях. Этот механизм хорошо иллюстрируется одним из рисунков Х. Бидструпа: какой-то начальник делает выговор служащему; тот, не смея возражать начальству, вымещает злость, распекая подчиненного; этот, в свою очередь, дает затрещину мальчишке-рассыльному; мальчишка пинает ногой уличную собачонку; когда босс выходит из конторы, разъяренная собака вцепляется ему в ногу. Козлы отпущения часто используются и в общественном сознании.

Рационализация - самообман, бессознательная попытка рационально обосновать абсурдный импульс или идею. Человеку свойственно рационально объяснять свое поведение, даже если оно иррационально. Например, человеку, перед тем как вывести его из гипнотического состояния, внушили, что он должен взять и раскрыть зонтик. Когда его спрашивают, почему он это делает, он отвечает: "Потому что идет дождь", хотя на самом деле сухо. Иначе собственное поведение ему непонятно. Рационализация часто встречается в повседневной жизни. Например, человек, совершивший беспринципный поступок, не вступившийся за несправедливо обвиненного товарища, о невиновности которого он отлично знал, спасает свое самоуважение, ссылаясь на свою "недостаточную осведомленность", "общее мнение" и даже на "интересы дела", которые якобы требовали на ком-то (все равно на ком!) показать суровый пример. Люди, предубежденные против той или иной национальности, "обосновывают" свою враждебность ссылками на отрицательные черты представителей этой национальности, хотя среди любого народа есть разные люди, и только иррациональное по своей природе предубеждение побуждает фиксировать внимание на одних чертах и не замечать других.

Сублимация - превращение социально неприемлемого импульса в социально приемлемый, переадресовка энергии из одного канала в другой.

Учение Фрейда о защитных механизмах связано с его теорией бессознательного, о недостатках которой уже говорилось. Однако это учение можно рассматривать и вне его общей теории мотивации. Объектами вытеснения, проекции, рационализации и других защитных механизмов могут быть не только психобиологические импульсы вроде полового инстинкта, но любые социально-культурные стремления и черты, противоречащие самосознанию личности и потому не находящие удовлетворительной символизации. Защитные механизмы призваны поддерживать известную целостность, устойчивость, идентичность индивидуального самосознания в условиях, когда конфликт различных установок ставит его под угрозу. Что это действительно важно, свидетельствует психиатрия: разорванное самосознание, отсутствие последовательной идеи о самом себе, неустойчивость самооценок - типичные симптомы многих психических и нервных заболеваний.

Учение Фрейда о защитных механизмах принимают как уже говорилось, и многие психологи, в целом отвергающие психоанализ. Но интересующий нас факт устойчивости индивидуального самосознания можно объяснить и иначе, с других теоретических позиций. Так, согласно американским социальным психологам П. Секорду и К. Бакману40, устойчивость самосознания (образа Я) личности предполагает согласованность трех компонентов: 1) некоего аспекта Я, 2) интерпретации субъектом своего поведения в этом аспекте и 3) его представлений о том, как другое лицо ведет себя по отношению к нему и воспринимает его в этом аспекте. Иначе говоря, 2 и 3 должны согласовываться с 1, с образом Я. Чтобы увеличить эту согласованность, индивид использует ряд механизмов. 1) Социальное окружение включается в самосознание личности лишь в той мере и таким образом, каким оно воспринимается субъектом. Если действительные ожидания других расходятся с самосознанием или самооценкой личности, она часто искажает их. Целый ряд исследований показывает, что соответствие между представлением индивида о самом себе и тем, как, по его мнению, представляют его другие, точнее, чем действительное соответствие между его самооценкой и оценкой его окружающими. 2) Индивид предпочитает общаться с теми людьми, чье отношение к нему наиболее близко к его самосознанию. Так, если он придает большое значение своему интеллекту, он часто общается с теми, кто признает в нем это качество или дает возможность проявлять его. При выборе друзей мы особенно ценим понимание с их стороны; фактически это означает, что друг воспринимает нас максимально близко к нашему самовосприятию. 3) Оценка индивидом других людей часто зависит от того, как они оценивают его собственное поведение. 4) Собственные качества также оцениваются избирательно, в зависимости от того, насколько они важны для общей согласованности самосознания. 5) Намеренно или ненамеренно, индивид может вести себя таким образом, чтобы вызывать у окружающих отклик, соответствующий его самосознанию. Это достигается путем самоконтроля и т. п.

Будучи направлено на собственное Я, самосознание в то же время органически связано с другими ценностными ориентациями личности. Образ Я, существующий в нашем сознании, не однозначен. Уже Джемс разграничивал "эмпирическое Я", то, каким субъект представляет свою сегодняшнюю реальность, и "идеальное Я" - каким он хотел бы себя видеть или каким он должен быть в свете усвоенных им идеалов, моральных норм и т. п. (вспомним фрейдовское Сверх-Я). Но это понятие "идеального Я" весьма расплывчато. Одно дело - моральное долженствование, другое - эгоистическое стремление. Одно дело - абстрактное желание быть одновременно великим ученым, гениальным художником и всесторонне развитым спортсменом, другое дело - целенаправленная самореализация в определенном направлении: кем я хочу стать и готов ради этого на любые усилия и жертвы. Все это подсказывает более дробную типологию образов, какие имеет индивид о самом себе41: настоящее Я (каким я кажусь себе в действительности в данный момент); динамическое Я (тип личности, каким я поставил себе целью стать); фантастическое Я (каким я хотел бы быть, если бы все было возможно); идеальное Я (тип личности, каким я чувствую, я должен быть, исходя из усвоенных моральных норм и образцов); будущее или возможное Я (тип лица, каким, мне кажется, я могу стать; это не обязательно положительный образ - человек может в идеале стремиться быть героем и в то же время чувствовать, что превращается в обывателя); идеализированное Я (каким мне приятно видеть себя; этот образ может включать в себя компоненты и настоящего Я, и идеального Я, и будущего Я); наконец, целый ряд "представляемых Я" - образов и масок, которые индивид выставляет напоказ, чтобы скрыть за ними какие-то отрицательные, болезненные или просто интимные черты и слабости своего реального Я.

Все эти образы многочисленными нитями связаны с социальным опытом человека и его реальным взаимодействием с другими людьми. Так, "идеальное Я" зависит от тех норм и образцов, которые были внушены человеку в детстве: желательное (с точки зрения общества, семьи или какой-то другой социальной группы) стало желаемым (с точки зрения морального сознания индивида, который не мыслит себе иного поведения; всякое уклонение от образца вызывает у него муки совести и снижение самооценки). Динамическое Я обусловлено социальным положением лица: человек ставит перед собой цели, сообразуясь с объективными условиями, взвешивая возможную степень успеха, и его самооценка обычно учитывает эти возможности. "Представляемые" маски обычно симулируют качества, которые ассоциируются с выполнением данной роли и которыми соответствующий индивид, по его мнению, не обладает.

Самооценка и самоуважение

Образы Я, присущие нашему самосознанию, трудно исследовать объективными способами, да и самим индивидом они обычно осознаются не вполне отчетливо. Из всех элементов самосознания наиболее определенным является самооценка. Разумеется, самооценка тоже достаточно сложное явление, которое включает в себя целый ряд компонентов (оценка своих способностей, социального положения, успеха, морального облика, привлекательности и т. п.). Каждый из этих компонентов имеет свои специфические способы измерения и зависит от многих конкретных условий, в частности от характера социальной роли (человек со средними математическими способностями может успешно применить их в социологии, и это обеспечит ему высокую самооценку; те же способности в среде талантливых математиков будут выглядеть ничтожными, вызывая у личности ощущение своей бездарности и профессиональной неполноценности). Поэтому мы оцениваем себя (как и других) большей частью не в целом, а через определенные проявления и качества. Отсюда - неизбежные противоречия и расхождения в самооценках.

Для изучения представлений личности о самой себе психологи широко применяют следующую методику. Испытуемому дается пачка карточек с напечатанными на них суждениями и предлагается рассортировать их на несколько групп, от наиболее точно описывающих облик и переживания субъекта до наименее характерных для него. Количество карточек в каждой группе должно быть одинаковым для всех участников данного эксперимента. Это позволяет статистически обобщить результаты опыта. Такая самохарактеристика через определенное количество стандартизированных черт может касаться не только того, каким человек видит себя сегодня, но и того, каким он хотел бы быть, или каким он был в 15 лет, или каким его считает мать, и т. д. Те же карточки могут быть использованы для характеристики субъекта другими участниками эксперимента. Это дает широкое поле для различных сопоставлений.

Многослойность самосознания и связанная с нею неоднозначность самооценки личности отражает, с одной стороны, неравномерность развития человека, и с другой - расчлененность и противоречивость ролевой структуры. Как длительная социальная изоляция порождает ложное, извращенное самосознание (поскольку человеку не с чем сопоставить, не на чем проверить свои мысленные образы), так и конфликт, вытекающий из противоречивых ролевых ожиданий, мешает личности воспринять себя как целое, и оценки отдельных качеств и ролей не складываются в обобщенный образ. Но, как уже отмечалось, различные роли и качества отнюдь не равноценны для личности. Человек может очень дорожить одними и быть весьма равнодушен к другим. Единство Я состоит именно в наличии осознанной ролевой и ценностной доминанты, которая объединяет вокруг себя остальные роли и ценности личности. Чем определеннее эта доминанта, тем более цельной является личность. Выяснить эту доминанту можно путем сочетания объективного наблюдения (какой род деятельности наиболее типичен для данного человека) со специальным психологическим исследованием, позволяющим составить своеобразную иерархию личных ценностей. Например, человек может считать себя эстетически неразвитым, но это качество не влияет на его самоуважение, так как он не придает ему большого значения. Или человек считает себя талантливым физиком, но его самоуважение тем не менее крайне низко, так как основывается не на профессиональных, а на моральных чертах.

Самооценка показывает, как индивид оценивает себя по отношению к некоей специфической ценности ("очень красив", "красив", "безобразен"); самоуважение же выражает обобщенную самооценку, степень "принятия" или "непринятия" себя как целого. В частных самооценках каждый индивид видит себя в одних отношениях выше, в других - ниже остальных. Самоуважение является своего рода итогом этих противоречивых самооценок. Высокое самоуважение, замечает Розенберг, не означает, что личность ставит себя выше всех остальных, не видит своих недостатков и считает себя пределом совершенства; но оно означает, что человек уважает себя, не считает себя хуже или ниже других, положительно относится к себе как к личности. Низкое самоуважение, напротив, предполагает неудовлетворенность, презрение, неуважение к себе, отрицательную оценку собственной личности. Самоуважение - исключительно важная черта личности, во многом определяющая ее судьбу.

От чего зависит степень самоуважения? Еще У. Джемс42 предложил простую формулу:

Самоуважение = .

Формула эта хорошо охватывает индивидуально-психологическую сторону вопроса. Чем выше притязания, тем больше должны быть достижения, чтобы человек чувствовал себя удовлетворенным. Постоянная неудовлетворенность гения, столь непреложно зафиксированная в истории искусства и науки, является именно следствием величия и грандиозности замыслов, по сравнению с которыми даже самые большие достижения кажутся ничтожными и неудовлетворительными. Но творческая неудовлетворенность собой и своим трудом не имеет ничего общего с низким самоуважением невротика. Сама грандиозность деятельных притязаний (не фантастического Я невротика!) предполагает глубокую внутреннюю убежденность в своих возможностях, веру в себя, которая способна противостоять и длительным неудачам, и отсутствию признания.

Но самоуважение определяется не только соотношением притязаний и успеха. Оно, как и частные самооценки, во многом отражает непосредственные взаимоотношения с другими людьми и их мнения. Человек оценивает себя согласно критериям, принятым в его обществе, и в соответствии с тем, как оценивают его окружающие люди. Это заключение подтверждается не только повседневным опытом, но и специальными исследованиями, установившими связь между представлением индивида о себе, с одной стороны, и его оценкой другими членами группы и его собственным представлением об этой групповой оценке, с другой.

Можно сослаться на следующий опыт43. Членам девяти маленьких производственных групп (5-7 человек в каждой) было предложено заполнить такую анкету:

"А. Оцените людей из вашей группы по следующему признаку: кто самый лучший руководитель? Кто лучше всего способен руководить людьми и справляться с новыми ситуациями? Обязательно оцените себя и включите свое собственное имя. Первый названный вами человек должен иметь высшие организаторские качества, вторым должен быть следующий после него, и так далее, пока вы не перечислите всех членов вашей группы, не упустив никого.

В. Как вы думаете, на какое место по этой шкале поставит вас большинство ваших коллег? Ответьте, подчеркнув соответствующий номер".

Вторым вопросом было: "Кто самый лучший работник? С кем лучше всего работать вместе?"

На основе этих данных были выделены три показателя: 1) самооценка (СО); 2) объективная групповая оценка (ОГО), полученная путем обобщения оценок, данных индивиду каждым из его товарищей по работе; 3) предполагаемая групповая оценка (ПГО), основанная на ответе человека на пункт В каждого вопроса. При этом были выдвинуты две гипотезы: 1) люди с высокой самооценкой по данной черте будут иметь более высокую групповую оценку (ОГО) и более высокую предполагаемую групповую оценку, чем люди с низкой самооценкой, причем люди с высшей ПГО получат высшую групповую оценку (ОГО), чем люди с низкой ПГО; 2) самооценка лица имеет тенденцию соответствовать ПГО и ОГО, т. е., если человек оценивает себя высшим баллом, он ожидает, что и группа оценит его так же, и действительно должен получить соответствующую ОГО.

Первая часть первой гипотезы была легко подтверждена, т. е. люди с высокой самооценкой получили и более высокую среднюю групповую оценку, чем люди с низкой самооценкой. Подтвердилась и зависимость между ПГО и ОГО. Но это само по себе ничего не говорит о причинах соответствующей корреляции. Между тем проверка второй гипотезы, призванной уточнить этот вопрос, не дала столь определенных данных. Совпадение между самооценкой и предполагаемой групповой оценкой оказалось весьма высоким (соответственно 84, 80 и 92,9% для лиц с высокой, средней и низкой самооценкой); это доказывает, что самооценка личности действительно связана с тем, как, по ее мнению, оценивают ее окружающие. Но объективная групповая оценка существенно отличалась от этих предположений. Так, по шкале "руководства" низкую групповую оценку получили 100% людей с низкой самооценкой, но из лиц с высокой СО высокую ОГО получили лишь 40%, а из лиц со средней СО лишь 26% получили среднюю ОГО. Аналогичные результаты получились и по шкале рабочих качеств, где больше половины лиц с высокой самооценкой получили низкую групповую оценку.

Чем объясняется такое расхождение? На чем основывается высокая самооценка личности, столь явно расходящаяся с мнением группы? Во-первых, самооценка субъекта не обязательно основывается на системе ценностей данной рабочей группы, он может отправляться от других ролей, связанных с принадлежностью к другой референтной группе. Дополнительное исследование показало, что лица, чья самооценка расходится с объективной групповой оценкой, действительно имеют большее число референтных групп (например, человек более старшего возраста основывает свою профессиональную самооценку не только на данной работе, но и на предшествующем опыте, чего не может новичок; начальник оценивает свои организаторские способности не только по реакции подчиненных, но и по отношению своего начальства, и т. д.). Во-вторых (эта сторона дела не учитывалась американскими исследователями), многое зависит от внутриколлективных взаимоотношений. Коллектив - не просто совокупность индивидов, но определенная система взаимоотношений, которая накладывает свой отпечаток и на все виды самооценок. Советские социологи не ограничиваются в подобных случаях сопоставлением индивидуальной самооценки и коллективной оценки индивида, но включают также такой важный момент, как мнение индивида о коллективе в целом, которое основывается на более общей системе социальных и личных ценностей44.

Таким образом, и самооценка человека, и его самоуважение основываются не только на его личных достижениях, но зависят от отношения к нему окружающих. В свою очередь, субъективный внутренний мир человека оказывает огромное влияние на все его поведение.

Даже восприятие внешнего облика одного человека другим (или восприятие собственного портрета) зависит от установки (большей частью неосознанной) к этому другому и к самому себе. Например, в психологических экспериментах К. Готтшальдта45 испытуемым предъявлялись специально изготовленные фотографии, в которых силуэты заснятых на них людей были искажены - несколько расширены или сужены. При этом выяснилось, что, хотя взрослые испытуемые, глядя на себя в зеркало, имели возможность в серии предложенных им собственных фотографий выбрать фотографии с нулевым искажением (т. е. правильные), они тем не менее обнаружили, отыскивая наиболее "похожую фотографию", стойкую тенденцию к выбору более расширенного или суженного изображения. По мнению Готтшальдта, в этом выборе проявляется определенная самооценка личности. Затем подобные опыты были поставлены в подростковых классах школы. Оказалось, что положение ученика в классе сказывается на восприятии им как собственных фотографий, так и фотографий одноклассников. При признании превосходства соученика выявляется тенденция при выборе его "точной" фотографии предпочитать "широкое фото", при пренебрежительном отношении к нему - "узкое фото". Далее опыт состоял в том, что 10- и 16-летние мальчики и девочки должны были выбрать "самые похожие" фотографии не только себя, но и родителей, учителей, нейтральных взрослых и сверстников. Выяснилось, что 10-летние ребята рассматривали собственное изображение "наивно" и выбирали фото с нулевым искажением. Зато фотографии матери и отца выбирались, как правило, в "расширенном" варианте, фото с нулевым искажением большей частью подчеркнуто отвергались. Иначе выполняли то же задание 16-летние. В 80% случаев образ матери или отца выбирался ими из ряда фотографий, где искажение было равно нулю, зато для собственной личности устойчиво предпочитались, особенно мальчиками, более "широкие" образы. Так изменение отношений и самосознания человека, незаметно для него самого, сказывается на его восприятии другого человека и самого себя. Очень интересные данные на этот счет приводит ленинградский психолог А.А. Бодалев в своей книге "Восприятие человека человеком".

Весьма убедительны данные М. Розенберга46 о влиянии на личность человека и его поведение степени его самоуважения. Пониженное самоуважение делает самосознание человека болезненным и неустойчивым. Для обследованных Розенбергом людей с низким самоуважением характерна неустойчивость образов и мнений о собственном Я. Среди студентов с высоким самоуважением людей, имеющих очень устойчивый образ собственной личности, оказалось в 3,5 раза больше, чем среди студентов с низким самоуважением; очень неустойчивый образ распространен среди последних, в 4 раза больше, чем среди первых.

Люди с пониженным самоуважением имеют тенденцию чаще закрываться от окружающих, представляя им какое-то "ложное лицо" ("представляемое Я"). Это делается для того, чтобы скрыть свои подразумеваемые слабости. Но необходимость играть роль усиливает внутреннюю напряженность, не говоря уже о постоянном страхе, как бы не сделать ложного шага, не выйти "из роли".

Люди с низким самоуважением особенно ранимы и чувствительны ко всему, что так или иначе затрагивает их самооценку. Они гораздо сильнее реагируют на критику, смех, порицание. Их больше беспокоит плохое мнение о них окружающих. Они много глубже реагируют, если у них что-то не получается в работе или если они обнаруживают какой-то недостаток в самих себе. Как следствие всего этого, им свойственна склонность к психической изоляции, к уходу от действительности в мир мечты, причем они болезненно переживают это одиночество. Чем ниже уровень самоуважения человека, тем более вероятно, что он страдает от одиночества. Только 35% людей с самым низким самоуважением сказали, что они "не одиноки", по сравнению с 86% тех, кто обладает наивысшим уровнем самоуважения.

Все это способствует развитию болезненных невротических симптомов.

Пониженная самооценка и ограниченные личные контакты снижают социальную активность личности. Люди с низким самоуважением принимают значительно меньшее участие в различных клубах и других добровольных организациях, они реже оказываются на выборных должностях, меньше интересуются общественными делами, в том числе политикой, и, даже проявляя интерес, реже участвуют в публичных митингах, дискуссиях и т. п. из опасения, что их не поймут, что они не смогут выразить свою мысль, и т. д. При выборе профессии они избегают специальностей, включающих в себя момент соревнования. Даже поставив перед собой определенную цель, они не особенно надеются на успех, считая, что у них нет для этого необходимых данных.

Все это показывает, каким важным фактором в жизни личности является самоуважение. Конечно, приводимые Розенбергом корреляции показывают лишь взаимозависимость, а не причинную связь. Самоуважение можно представить не как постоянную, а как переменную величину, зависящую от других факторов. "Истинность" самооценки может быть установлена лишь путем ее сопоставления с деятельностью человека, но сама эта деятельность предполагает определенные мотивы и установки, в число которых входит самооценка.

Я - самое глубокое, самое тонкое и труднодоступное измерение личности. Социальные роли, ценности, установки - все это имеет общий характер, дается индивиду обществом и передается от одного лица другому. Внутренний мир личности, ее Я присущ только ей одной, он возникает, развивается и погибает вместе с индивидом. Человек объективирует себя в своих деяниях, в продуктах своей деятельности. И все-таки это не все...

Да, остаются книги и мосты,
машины и художников холсты.
Да, многому остаться суждено,
но что-то ведь уходит все равно!
Таков закон безжалостной игры:
не люди умирают, а миры...
Уходят люди... Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить,
и каждый раз мне хочется опять
от этой невозвратности кричать.
Е. Евтушенко

Когда проблема личности воспринимается сквозь призму субъективного Я, подход к ней в терминах теории ролей кажется почти что святотатством. И все-таки этот подход правомерен. Ведь самосознание - только осознание (частичное, неполное) деятельности индивида, которая всегда и везде есть взаимодействие его с другими людьми. Это взаимодействие, эта деятельность были бы невозможны, если бы они не были организованы в определенные структурные формы. Социальная роль - не что иное, как абстракция от структуры этой общественной деятельности, участником которой является данный индивид. Эта деятельность может быть для него настолько естественной и органичной, что не воспринимается им как роль, а переживается как неотъемлемая, имманентная характеристика собственного Я. Но она может восприниматься и как нечто внешнее, чуждое его индивидуальности.

Различие Я и не-Я существует везде, где есть индивидуальное самосознание. Человек не может выразить себя иначе, как через "опредмечение"; он познает себя только благодаря результатам своей - совместной с другими людьми - деятельности. Самосознание, не основанное на реальной деятельности, исключающее ее как "внешнюю", неизбежно заходит в тупик, становится "пустым" понятием. Отсюда - старый принцип оценивать людей по их поступкам, "по плодам их узнаете их". Но индивиду никогда не удается "опредметить", объективировать все свои стремления. Идеальный момент человеческой деятельности (цели, стремления, побуждения) лишь частично реализуется в ее результатах. В человеке всегда есть нечто незавершенное, невысказанное, непроявленное, именно потому, что он - не пассивная вещь, а деятель, творец, самореализация.

Соотношение Я и не-Я как потенциальных возможностей личности и объективной действительности является поэтому условным и историческим.

За индивидуально-психологическими особенностями лица стоят социальные проблемы (например, совпадение или несовпадение ценностных ориентаций, доминировавших в воспитании личности, и ее реальной ролевой структуры) . Социологический анализ легко прослеживает связь между степенью самоуважения личности и ее социальным статусом или общественным престижем соответствующей профессии. Цельность личности, выступающая на интрапсихологическом уровне как единство ролевой структуры и самосознания, в социальном плане оказывается производной от степени гармонии или дисгармонии социального целого, от того, насколько согласованы друг с другом различные общественные механизмы социализации, культурные и идеологические ценности. Отсюда и социально типичные неврозы, характерные для разных социальных групп, изучением которых занимается социальная психиатрия. Конфликт между социальной ролью личности и ее Я служит симптомом такого положения, когда часть жизнедеятельности индивида отделена от целого. Чем шире сфера этого отчуждения личности от своей деятельности, тем труднее оказывается для нее очертить контуры собственного Я, теряющегося в ряду более или менее случайных внешних характеристик. Но это положение само является следствием определенных социальных условий, - о которых пойдет речь дальше.

4. Личность как продукт
и субъект общественных отношений

Заурядный человек всегда приспособляется к господствующему мнению и господствующей моде, он считает современное состояние вещей единственно возможным и относится ко всему пассивно. Ему не приходит в голову, что все - от формы мебели до тончайшей гипотезы - решается в великом совете человечества, членом которого он является... Великий же гений всегда задает вопрос: а может быть, это неправильно?..

К.Г. Лихтенберг

В любом своем аспекте - как организм, как целостность психических процессов и как член общества - индивид детерминирован определенными объективными, от его воли не зависящими, условиями. Зная тип нервной системы человека, можно предсказать вероятный характер его психических реакций. Зная ценностные ориентации личности, можно предсказать ее вероятное поведение в той или иной ситуации. Зная социальное положение лица, можно предсказать его типичные ценностные ориентации. Все это весьма существенно. Но - и это нужно особо подчеркнуть - все эти возможные предсказания имеют статистический характер, они касаются психики и поведения некоего среднего индивида, с данным типом нервной системы, или с данным самосознанием, или с данным социальным положением. Но из них невозможно вывести конкретные особенности и поступки данной конкретной личности. Ибо все эти закономерные связи (генотип - фенотип; биография - индивидуальность; социальная система - конкретная социальная роль) идут в разных плоскостях, и их пересечение в данном индивиде является случайным по отношению к каждой из них в отдельности. Конкретный, своеобразный, уникальный результат, возникающий именно из их пересечения, невозможно предсказать заранее. Слабость нервного типа сама по себе не предопределяет невроза - это зависит от характера воспитания и общественных отношений. Один и тот же жизненный опыт дает разный результат в сочетании с разными психофизиологическими особенностями и социальными условиями. Объективная система социальных ролей не предопределяет их специфическую личностную интеграцию.

Эта неисчерпаемость количества вариаций, несводимость и многообразие человеческих индивидуальностей составляют необходимое условие свободы личности, возможности ее сознательного, целенаправленного влияния на ход событий. Необходимое, но недостаточное. Свобода личности не сводится к тому, что каждый человек, хочет он того или нет, неповторимо своеобразен. Речь идет о гораздо большем: может ли личность, будучи продуктом общественных отношений, в то же время свободно, т. е. сознательно, выбирать свой жизненный путь? В какой мере правомерно говорить о самореализации личности, о личности как творческом начале, как субъекте общественных отношений? И если да, то от чего зависит степень этой свободы?

Конкретное содержание лозунга свободы личности исторически изменчиво. Но свобода всегда имеет два измерения. Отрицательное измерение - "свобода от" - фиксирует, от каких ограничений, тягот, преследований свободен или жаждет освободиться индивид. Положительное измерение - "свобода для" - показывает, где именно, в каких сферах, в каком направлении может развернуться его деятельность. Первое указывает, против чего бороться, второе - во имя чего. Одно невозможно без другого. Но осознание их может и не быть одновременным. Когда существующие социальные условия перестают отвечать назревшим потребностям общественного развития, они прежде всего воспринимаются с отрицательной стороны, переживаются как несвобода, бесчеловечность и т.д., и лишь постепенно из безотчетной неудовлетворенности действительностью вырастает конкретная цель борьбы. Так научный социализм в свое время пришел на смену социализму утопическому. Степень осознания целей борьбы, свободы от иллюзий - один из важнейших показателей зрелости как социального движения, так и отдельной личности.

Буржуазные авторы, рассуждая о свободе личности, часто имеют при этом в виду свободу индивида от общества, некий абсолютный и ничем не ограниченный индивидуальный произвол. При такой постановке вопроса свобода личности принципиально невозможна, независимо ни от каких конкретных социальных условий. Человек - общественное существо, он не может существовать вне общества и независимо от него. Как писал В.И. Ленин, жить в обществе и быть свободным от общества нельзя. Во-первых, социальные условия формируют личность и ее самосознание (процесс социализации). Во-вторых, любое общество имеет какие-то формы социального контроля, общественную дисциплину, которая регулирует проявление уже сложившихся индивидуальных черт, поощряя одни и блокируя другие в интересах общественной целесообразности (в антагонистическом обществе - в основном в интересах господствующего класса). Причем этот контроль не сводится к системе "внешних" норм и запретов: социальные нормы и потребность согласовывать свои действия с другими настолько прочно укореняются в психике самого индивида, что он даже не сознает общественной природы своих поступков и степень своей зависимости от окружающих. Это хорошо иллюстрируют социально-психологические исследования конформизма.

Конформизм и его природа

Слово "конформизм" в обыденной речи означает приспособленчество. Более точно, конформность - это соответствие некоему признанному или требуемому стандарту; конформное поведение имеет место там, где в случае расхождения во мнениях между индивидом и группой индивид поддается, уступает групповому нажиму. Противоположным понятием является независимость, самостоятельность человека, который сам вырабатывает определенное мнение и отстаивает его перед другими.

Конформность как социально-психологическое явление необходимо отличать от некоторых других, внешне похожих явлений47. Так, единообразие общественных верований, ценностей и привычек может объясняться разными причинами и вовсе не обязательно связано с социальным давлением. Точно так же выполнение различных условностей (например, правил вежливости) вовсе не говорит о "податливости" человека; общественные условности - своеобразный социальный механизм, облегчающий взаимодействие людей, соблюдение их ничего не говорит о характере человека. Человек может одеваться по моде (т. е. следовать определенным условностям) и быть вполне независимым в своих суждениях и поведении, и, наоборот, вызывающие манеры нередко прикрывают отсутствие подлинной внутренней самостоятельности. Понятие конформизма применимо только к определенному способу разрешения конфликта между индивидом и группой, мерой конформности является степень подчинения индивида групповым стандартам и требованиям. Это подчинение может быть только внешним: индивид не меняет своих взглядов, но не высказывает своих разногласий вслух, делая вид, что принимает позицию группы (лицемерие). В этом случае, как только давление прекращается или как только индивид выходит из-под контроля соответствующей группы, он снова действует в соответствии со своей личной установкой. Гораздо сложнее и глубже "внутренняя" конформность, когда человек под давлением группы меняет свое первоначальное мнение, усваивая мнение большинства. Причем не в силу убедительности аргументов (их может вообще не быть), а просто из боязни оказаться в изоляции.

Еще одно необходимое уточнение касается понятия независимости, независимого субъекта. Не всякий, кто в том или другом случае не поддается групповому давлению, может быть назван независимым. И в обыденной жизни, и в психологических экспериментах мы часто сталкиваемся с явлением негативизма, т. е. отрицательной, враждебной реакцией по отношению к поведению или ценностям определенной группы. Стремление действовать и говорить "наоборот" может объясняться враждебным отношением индивида к группе и его желанием подчеркнуть свою независимость от нее. Чаще всего за этим скрывается тот факт, что наиболее авторитетной референтной группой для данного индивида является какая-то другая группа, с другими нормами и ценностями. Так, например, общеизвестный негативизм подростков по отношению к родителям и вообще старшим, будучи одним из способов утверждения своей самостоятельности, часто сочетается с весьма жестким конформизмом внутри коллектива сверстников. Как бы то ни было, зная ценности группы, можно легко предсказать поведение негативиста (он будет утверждать или делать противоположное), тогда как мнение независимого субъекта из групповой позиции вообще не вытекает, его решение является автономным.

Явление конформизма как таковое известно давно. Вероятно, никто не описал его ярче, чем Андерсен в сказке о голом короле. Проблемой влияния коллектива на личность специально занимался В.М. Бехтерев48. С 1950-х годов началось его систематическое экспериментальное исследование. Американский психолог С. Аш поставил следующий опыт49. Группа студентов, состоящая из 7-9 человек, получала следующую инструкцию: "Перед вами два белых листа. На левом - одна черта, на правом - три черты разной длины. Они имеют порядковые номера 1, 2 и 3. Одна из этих линий равняется контрольной линии слева. Вы должны сказать, какая это линия, назвав соответствующий номер. Будет 12 таких сравнений. Отвечает каждый по очереди, справа налево. Ваши ответы я буду регистрировать по специальной форме. Будьте как можно внимательнее". Разница в длине предъявлявшихся отрезков была настолько значительна, что при контрольных опытах, где испытуемые отвечали поодиночке, никто не ошибался. Но секрет эксперимента состоял в том, что вся группа, за исключением одного человека, была в сговоре с экспериментатором и единодушно давала заранее согласованные неправильные ответы. Как же поступит испытуемый "наивный субъект", которому приходится отвечать последним или предпоследним и на которого давит неправильное, но единодушное мнение группы? Поверит он собственным глазам или мнению большинства? Ведь речь идет о простом пространственном восприятии, где расхождение с группой не затрагивает никаких социальных или идеологических ценностей, да и сама группа является искусственной.

В первой серии опытов Аша 123 "наивных субъекта" высказали по 12 суждений каждый. Из общего числа ответов 37% были неправильными, т. е. соответствовали мнению большинства. При этом обнаружились сильные индивидуальные вариации: от полной независимости одних индивидов до полного подчинения во всех 12 тестах других.

После каждого опыта Аш интервьюировал испытуемых, выясняя их реакцию на происходившее. Все они говорили, что мнение большинства было для них чрезвычайно важно. Обнаружив расхождение своего мнения с мнением остальных, они подвергали сомнению собственное восприятие, а не восприятие большинства. Даже "независимые" субъекты, не поддавшиеся давлению, признавали, что чувствовали себя крайне неприятно. Как сказал один из них, "несмотря ни на что, у меня был какой-то тайный страх, что я чего-то не понял и могу ошибиться, страх обнаружить какую-то свою неполноценность. Гораздо приятнее, когда ты согласен с другими".

Опыты Аша были повторены, с некоторыми изменениями методики, дипломантом философского факультета ЛГУ А.П. Сопиковым на нескольких группах детей и подростков (550 человек), причем были получены аналогичные результаты. Выяснилось также, что конформность в младших возрастах выше, чем в старших; она постепенно уменьшается с возрастом до 15-16 лет, после чего заметных сдвигов уже не наблюдается. У девочек конформность в среднем на 10% выше, чем у мальчиков тех же возрастов (7-18 лет). Конформные реакции весьма устойчивы, от них нельзя освободиться по желанию: группе школьников, которые уже раз прошли эксперимент и знали, в чем его суть, было предложено "провериться" еще раз, но и на сей раз процент неверных ответов остался прежним или даже возрос, так как испытуемые пытались угадать, правильно ли подсказывает группа. Конформность возрастает по мере усложнения поставленной задачи (это естественно, так как, чем сложнее задача, тем меньше уверенность индивида в правильности своего решения).

Высокая эффективность группового давления на индивида подтверждается и многочисленными экспериментами, проведенными по другой методике, предложенной Р. Кратчфилдом50. Людей, показавших самую высокую степень конформности, затем проверяли дополнительно, причем они легко выражали согласие с заведомо нелепыми суждениями (вроде того, что 60-70% населения США составляют люди старше 65 лет, причем почти все они - женщины, так как средняя продолжительность жизни мужчин только 25 лет), которые преподносились им как единодушное мнение большинства. Правда, стоит только изменить условия опыта, чтобы еще хотя бы один человек высказал несогласие с большинством, как вся картина меняется и способность людей к формированию и отстаиванию собственных суждений увеличивается.

Как осмысливают и переживают люди это расхождение собственного восприятия и мнения большинства? Есть несколько типичных решений.

1) Индивид винит себя, объясняя свое расхождение с остальными своей некомпетентностью или другими личными недостатками ("у меня плохое зрение", "я не понял задачи"). Эта реакция прямо ведет к конформизму. Вот где сказывается низкая самооценка и недоверие к себе! Впрочем, это можно объяснить и иначе: действительной причиной конформизма является боязнь расхождения с группой, а то, что в дальнейшем выдается за мотив, фактически является запоздалой "рационализацией" поступка (вспомним сказанное выше о "защитных механизмах").

2) Индивид винит группу, объясняя свое расхождение с ней тем, что другие "не поняли задачи", "поспешили" и т. д. Такое решение конфликта, естественно, помогает сопротивляться давлению группы.

3) Индивид пытается примирить несовпадающие мнения, ссылаясь на объективные условия. Например: "Вероятно, с разных точек зрения объект виден по-разному, поэтому я вижу его так, а другие иначе". Любопытно, что, несмотря на то, что такое объяснение в принципе допускает возможность нескольких правильных ответов, многие люди тем не менее отказываются от личного мнения в пользу точки зрения большинства.

4) Некоторые объясняют несовпадение взглядов индивидуальными различиями, особенно когда речь идет о вопросах, предполагающих какую-то личную, субъективную реакцию ("что поделаешь, такова жизнь, люди устроены по-разному").

5) Отдельные люди пытаются просто "не замечать" факта расхождения мнений. Так, в опытах Кратчфилда, где мнение группы выражалось световыми сигналами (зажигались лампочки разного цвета), некоторые испытуемые заслоняли глаза, чтобы не видеть этих сигналов и таким путем сохранить независимость своих суждений, "изолировавшись" от группы. Другие, наоборот, старались не смотреть на доску и следили только за сигналами. Не чувствуя себя в силах разрешить противоречие, они пытались отключиться от него, отрицать его как факт. Такое часто бывает и в обыденной жизни; например, человек, догматически усвоивший какую-то одну точку зрения, не желает вникать в аргументы противоположной стороны, так как боится запутаться. Само собой понятно, что такой стиль мышления прямо противоположен научному подходу.

Чем определяется степень конформности и какую социальную функцию она выполняет? Прежде всего степень конформности зависит от характера соответствующей ситуации, как объективной, так и субъективной (т. е. переживаемой субъектом). Люди не делятся на конформистов и независимых по природе, и реакция каждого человека на групповое давление будет различной в зависимости от конкретных условий. Так, имеют значение состав и структура группы, значимость (авторитетность) группы для индивида и его собственное положение в группе, значимость обсуждаемых вопросов, насколько они затрагивают непосредственные интересы испытуемого и насколько он к ним подготовлен, степени, авторитетности участников взаимоотношения и т. д. Как указывали критики опытов Аша, эти опыты, строго говоря, проверяют не сколько влияние на мнение индивида групповых норм, столько его отношение к группе как к источнику информации51. Кроме того, лабораторные опыты не воспроизводят всей сложности реальной социальной ситуации. Есть разница между случайной группой, составленной для эксперимента, между членами которой отсутствуют устойчивые личные и функциональные взаимоотношения, и органическим коллективом, имеющим свою структуру, и т. п. Давление группы будет ощущаться тем сильнее, чем важнее для индивида принадлежность к данной группе, чем строже групповая дисциплина и чем больше данное расхождение затрагивает основные групповые ценности. Одно дело - разойтись со случайными людьми в оценке сравнительной длины отрезков, другое дело - разойтись с товарищами по работе в решении принципиального вопроса. Расхождение с авторитетным коллективом, принадлежность к которому существенна для ролевой структуры личности, неизбежно затрагивает и ее ценностные ориентации, и ее самоуважение. Человек не может ежесекундно проверять и взвешивать все свои слова и жесты, очень многие его мысли и действия являются автоматическими; делая то, что принято в его кругу, он считает это само собой разумеющимся. Но как быть, если вдруг возникает расхождение?

Тут-то и сказывается, что личность не есть простая функция частной социальной роли или ситуации, что в каждом нашем поступке аккумулирован весь наш осознанный и даже неосознанный жизненный опыт. Человек, воспитанный преимущественно в духе беспрекословного подчинения дисциплине, обнаружит меньшую склонность к независимости, чем тот, в ком с детства воспитывали привычку к инициативе и самостоятельности. И дисциплина, и самостоятельность - это социальные ценности, и их соотношение в том или ином обществе зависит не столько от личных качеств индивидов, сколько от типа общественных отношений. Отдельные факты конформного поведения, уступки групповому нажиму в лабораторных или реальных условиях еще не дают оснований считать склонность к конформизму личностной чертой индивида. Помимо многообразия конкретных ситуаций нужно учитывать сложность ролевой структуры личности. Человек может обнаруживать высокую степень конформности в одной роли и достаточную степень независимости - в другой. Например, чиновник, воспитанный в духе формального соблюдения любых циркуляров и положивший этот принцип в основу собственного понимания своей служебной роли, не осмелится возражать даже против явно ошибочного распоряжения, хотя в другой сфере деятельности (например, в семье) он может руководствоваться другими установками.

Однако, когда склонность к конформизму обнаруживается устойчиво, и не в одной, а в нескольких различных ролях, ее можно рассматривать и как некоторую личностную черту. С какими же другими чертами чаще всего сочетается эта склонность? Выявив с помощью специальной техники лиц с наибольшей склонностью к конформизму, Кратчфилд затем исследовал (с помощью различных тестов и т. п.) прочие черты, наиболее типичные для таких людей. При этом выяснилось следующее:

1) В сфере познавательных функций конформисты обнаруживают менее развитый интеллект, чем независимые; для них характерна негибкость мыслительных процессов и бедность идей.

2) В сфере мотивации и эмоциональных функций конформисты обнаруживают меньшую силу характера, меньшую способность владеть собой в напряженных условиях; для них характерна большая эмоциональная скованность, подавленные импульсы, склонность к беспокойству.

3) В сфере самосознания конформисты склонны к явно выраженным чувствам личной неполноценности и неудачи. Им не хватает веры в себя. Их представление о самих себе более поверхностно и менее реалистично, чем у независимых.

4) В сфере межличных отношений для конформистов типична повышенная озабоченность мнением о них других людей. В своих отношениях с людьми они обнаруживают большую пассивность, внушаемость, зависимость от других. В то же время их отношения к другим людям характеризуются недоверчивостью и настороженностью, а способность правильно судить другого человека ниже, чем у независимого субъекта.

5) Личные установки и ценности конформиста характеризуются большей обыденностью, тяготением к морализированию, нетерпимостью ко всему, что кажется ему "отклонением от нормы".

Таким образом, высокая степень конформизма оказывается связанной с общим догматизмом, авторитарностью, стереотипностью мышления.

Однако, подчеркнем это еще раз, ни догматизм мышления, ни склонность к конформизму не являются прирожденными свойствами личности. Они формируются в процессе воспитания и социального общения. Но является ли конформизм обязательным следствием социализации?

Личность как субъект
общественных отношений

В рамках "атомистического" понимания общества личность и коллектив - противоположности. Принадлежность индивида к группе, предполагающая усвоение каких-то групповых норм и подчинение групповой дисциплине, воспринимается при этом как отказ от собственной индивидуальности. В свою очередь, индивидуальность, свобода воспринимаются прежде всего в негативном плане - как право сказать "нет", способность противостоять групповому нажиму и т. п. Спору нет, этот аспект существен, и именно его фиксируют изложенные выше опыты. Но это только одна сторона дела.

"Общественная деятельность и общественное пользование существуют отнюдь не только в форме непосредственно коллективной деятельности и непосредственно коллективного пользования"52, - писал Маркс. Отсюда - проблема автономии личности в коллективе.

Индивидуальность - не предпосылка социализации, а ее результат. Она создается только в процессе общения индивида с другими людьми, через усвоение определенной системы социальных ролей и культурных ценностей. В процессе этого усвоения положительную роль играют и такие механизмы, как простое подражание другим, безусловное подчинение мнению большинства и т. д. Овладение любым простейшим трудовым навыком начинается, как правило, с простого подражания учителю и воспроизведения его действий и указаний. Только овладев соответствующей операцией, добившись в ней определенного автоматизма, человек получает возможность ее видоизменения, усовершенствования, т. е. становится творцом. То же самое происходит и в сфере познания: чтобы открыть что-то новое, нужно предварительно усвоить сделанное ранее. Не составляет исключения и сфера общественных отношений - самостоятельность, инициатива складываются лишь в процессе живого общения и овладения нормами общественной жизни.

Но не остановится ли личность на первой стадии, стадии усвоения и подражания? Чем объясняется то, что индивидуальная жизнь "бывает либо более особенным, либо более всеобщим проявлением родовой жизни"53? Этот вопрос можно рассматривать на двух уровнях - социологическом и психологическом.

Социологически вопрос сводится к структуре общества. Рассматриваемая статически, она выступает как нечто данное, как внешняя рамка, к которой человек должен приспосабливаться. Так и трактуют этот вопрос многие американские социологи, согласно которым социализация выглядит как процесс производства некоего стандартного индивида, с готовой системой мотивов, навыков и ролей, отвечающих "потребностям общества". В рамках такого представления любое отклонение индивида от среднего уровня объясняется его "недостаточной социализированностью", а тяготение к стандарту выглядит естественной потребностью личности54..

"Подчинение воплощенным в учреждениях нормам, разумеется, "нормально", - пишет Г. Джонсон. - Человек, усвоивший нормы, чувствует нечто вроде потребности соответствовать им. Его совесть будет тревожить его, если он этого не сделает"55. Верно, что отдельный индивид, сознательно или бессознательно, приспосабливается к существующим общественным отношениям. Но верно и другое: эволюция общественных учреждений, норм, ценностей и т. п., в свою очередь, отражает и закрепляет изменения, совершающиеся в личности. Неудовлетворенность существующими условиями, протест против них так же "нормален", как и приспособление. Иначе непонятны будут не только социальные революции, но и вообще всякое новшество. Образ человека, его потребностей и стремлений, варьирующий от одного общества к другому, отражает не только то, чего требует существующая социальная структура, но и динамику, тенденции ее развития. Это ясно видно при историческом и классовом подходе.

"Различие между индивидом как личностью и случайным индивидом - не просто логическое различие, а исторический факт"56, - подчеркивал Маркс. Чем сложнее общественная деятельность, чем многообразнее ее аспекты и функции, тем богаче и жизненный мир отдельной личности. Специализация, позволяющая стандартизировать более простые, низшие функции, расширяет возможности выбора на высших уровнях. Чем примитивней общество, чем меньше развито в нем разделение труда, тем единообразнее составляющие его индивиды, тем меньше у них вариативных возможностей, тем выше уровень конформизма. Это подтверждается не только исторически (роль традиции и мелочная регламентация поведения людей в первобытном обществе), но и экспериментальными исследованиями в малых группах, которые показывают, что, чем более замкнутой является группа, чем беднее, следовательно, ролевая структура ее членов, тем больше единообразия в их поведении. Напротив, разрушение иерархической системы, выводящее личность за рамки особенной группы, вовлекающее ее в систему опосредствованных отношений с большим числом индивидов, делает ее индивидуальное существование все более и более всеобщим. Субъективной стороной этого усложнения ролевой структуры является расширение мировоззренческих горизонтов и ценностных ориентаций личности.

Эту взаимозависимость творческой индивидуальности человека и широты его общественных связей видим мы и на психолого-педагогическом уровне анализа. Здесь тоже "внутренние" свойства личности выступают как результат ее практических межличных отношений. Отсюда - решающая роль коллектива, которую подчеркивал А.С. Макаренко, говоря, что "влияние отдельной личности на отдельную личность есть фактор узкий и ограниченный", что главным объектом воспитания должен быть коллектив как целое и что "самой реальной формой работы по отношению к личности является удержание личности в коллективе, такое удержание, чтобы эта личность считала, что она в коллективе находится по своему желанию, добровольно, и, во-вторых, чтобы коллектив добровольно вмещал эту личность. Коллектив является воспитателем личности..."57.

Но не всякий коллектив обеспечивает воспитание творческой личности. Коллектив может быть и средством обезличивания, нивелирования людей. Макаренко недаром подчеркивал противоположность дисциплины преодоления, дисциплины борьбы и движения вперед дисциплине торможения, акцентирующей на системе запретов - не делай того, не делай другого! Без запретов как таковых не обходится ни одно общество, ни один коллектив. Но дисциплина торможения не способствует воспитанию активного, самостоятельного члена общества. Она воспитывает у одних покорность и конформизм, а у других - тотальный индивидуалистический протест не только против иррациональности принудительных норм, но и против коллективности как таковой. Только индивид, для которого принадлежность к коллективу является добровольной, развертывает в нем свои творческие потенции. И только коллектив, состоящий из свободных индивидов, обладает творческой силой, превосходящей возможности каждого из своих членов в отдельности.

Никакая частная группа, никакой конкретный коллектив не исчерпывает всего богатства общественных отношений и ценностей. Одной из важнейших предпосылок творчества и самореализации является способность личности выходить за рамки своего непосредственного окружения. Способность интегрировать в себе наибольшее количество социально значимых ценностей - вот что определяет меру богатства личности и степень ее творческой индивидуальности.

Ценность и цельность личности как субъекта истории находятся в прямой зависимости от ее мировоззрения. Жизнь часто ставит людей в условия, недостойные имени человека, одевает на них уродливые маски, в которых личность не узнает своего мыслящего и чувствующего Я. Эту ситуацию философски обобщает Грэм Грин в своем романе "Комедианты". Его герои - добрые, милые люди, но в окружающем их жестоком мире они обречены играть шутовские роли. Один, Смит, пытается побороть несовершенство мира проповедью вегетарианства. Другой, Джонс, в мечтах видит себя героем, а фактически ему удается (и он сам знает это) только роль шута, веселящего других. Третий, Браун, еще в юности потерял веру во что бы то ни было, и болезненный скепсис подрывает все его жизненные связи. И только один человек, доктор Мажио, выступает как настоящий герой, потому что именно он воплощает в себе человеческое начало в бесчеловечном мире диктатора Дювалье. Он становится героем потому, что не принимает ни "заданной" пьесы, где можно быть либо жертвой, либо палачом, ни позиции стороннего наблюдателя. Он борется, и сам факт этой борьбы ставит под вопрос "обреченность" остальных героев книги. Ибо в число факторов, детерминирующих поведение личности, входит и ее собственное мировоззрение, которое либо оправдывает приспособленчество, либо зовет на борьбу с ним.

Чем значительнее жизненная перспектива личности, чем богаче ее внутренний мир и ее культура, тем меньше ее зависимость от непосредственного окружения, тем больше ее духовная свобода. И тем нужнее она окружающим.

Перспектива в прошлое, которую дают история и культурное наследие, позволяет человеку шире, с более высокой точки, обозреть социальные и культурные ценности своего собственного века, отличить в них закономерное и устойчивое от случайного, временного, провинциального. Перспектива в будущее, которую дает активное участие в борьбе передовых общественных сил, позволяет подняться над уровнем обыденности и повседневности, в которых великое порой неотличимо от ничтожного. Такой человек не нуждается в повседневной опеке и мелочном руководстве. Устойчивость и ясность цели позволяет ему выдерживать такое давление, которое не под силу обывателю. Чувствуя свое родство и общность с предшественниками и продолжателями своего дела, он легче переносит физическое одиночество (революционеры, борцы с фашизмом даже в одиночных камерах чувствовали свою связь с народом, и это давало им силы в борьбе). Свою субъективность, своеобразие своего видения мира он воспринимает не как проклятие, а как нечто вполне естественное.

Субъект истории - тот же самый человек, который является ее продуктом. Индивидуальность, понимаемая не просто как совокупность единичных черт лица, а как интегрирующее, творческое начало, позволяющее ему не приспосабливаться к условиям, а создавать нечто новое, не имеет ничего общего с эксцентричностью. Большая или меньшая степень индивидуальности отражает масштаб интегрированных в личности социально значительных черт. Как писал Маркс, "если человек есть некоторый особенный индивид и именно его особенность делает из него индивида и действительное индивидуальное общественное существо, то он в такой же мере есть также и тотальность, идеальная тотальность, субъективное для-себя-бытие мыслимого и ощущаемого общества, подобно тому как и в действительности он существует, с одной стороны, как созерцание общественного бытия и действительное пользование им, а с другой стороны - как тотальность человеческого проявления жизни"58.

Глава II
КАК ЧЕЛОВЕК СТАНОВИТСЯ ЛИЧНОСТЬЮ?

1. Стадии развития и механизмы социализации

Мы знаем: время растяжимо,
Оно зависит от того,
Какого рода содержимым
Вы наполняете его.

С. Маршак

До сих пор мы рассматривали проблему соотношения личности и общества в самой общей теоретической форме. Теперь нам предстоит изучить, как конкретно совершается процесс становления личности.

Новорожденный не обладает еще никаким социальным опытом, он - только потенция человеческой личности. Как же происходит процесс социализации, т. е. усвоения индивидом определенной системы социальных ролей и культуры, какие стадии он проходит и какие социальные механизмы имеют решающее значение на каждой из этих стадий? Нашим главным источником информации в этой части будет возрастная психология, изучающая особенности возрастных стадий развития и закономерности перехода личности из одной стадии в другую. Но и сами эти стадии, и их соотношение связаны с самым широким кругом социальных явлений.

Данные, которыми располагает современная психология, показывают, с одной стороны, устойчивость и преемственность характерологических особенностей и черт личности, а с другой - их изменение и развитие на всех возрастных стадиях и в зависимости от конкретных условий1. Однако интерпретация этих данных чрезвычайно затруднительна, так как часто невозможно установить, что в этой преемственности и изменчивости обусловлено психофизиологическими особенностями индивида, а что влиянием его среды и воспитания. Это касается не только детей, но и взрослых.

Возраст и социальные роли

Неоспоримо, например, что с возрастом человек переживает необратимые психофизиологические сдвиги, которые сказываются и на его личностных качествах (например, уменьшение подвижности нервных процессов делает старческое мышление менее гибким, мешает восприятию нового, которое невольно подводится под старые стандарты, и т. п.). Но этот процесс не только чрезвычайно варьирует у разных людей, но и зависит от суммы конкретных условий. Сам по себе возраст еще не определяет характерные черты личности. Важно не только то, что человеку 45 лет, а то, что ему 45 лет и он одинок, или ему 45 лет и он женат и имеет маленьких или взрослых детей. Не так важно, что человеку 70 лет, как то, что ему 70 лет и он находится на пенсии или еще работает, ему 70 лет и он женат или одинок2. Разумеется, вероятность быть вдовцом в 70 лет выше, чем в 45, поэтому возраст и здесь играет роль. Но этот фактор тоже является относительным. Дело не только в различии особенных условий, но и в общих социальных факторах. Понятие "старость" неотделимо от такого демографического показателя, как средняя продолжительность жизни, которая различна в разных обществах и варьирует у разных классов одного и того же общества. Положение и самосознание старика зависит от его социальной роли, материальной обеспеченности, общественных функций и т. д. Все это - не индивидуально-психологические, а социально-экономические параметры.

Как это ни парадоксально на первый взгляд, социальные моменты включаются уже в самое определение основных человеческих возрастов: детства, юности, зрелости, старости. Говоря об этих явлениях, мы чаще всего оперируем привычными понятиями абсолютного, хронологического возраста: от рождения до года - младенчество, с 2 до 12 лет - детство, с 12 до 15 - отрочество, подростковый возраст, с 15 - ранняя юность и т. д. Но стоит только задуматься, на чем основывается это деление, как выясняется его условность и даже противоречивость. За простыми обозначениями абсолютного возраста стоят сложные стадии биологического, психологического и социального развития человека, причем эти стадии далеко не всегда и далеко не полностью совпадают друг с другом. Биологический возраст фиксирует определенные стадии развития организма и определяется по соответствующим соматическим признакам: например, половое созревание наглядно обнаруживается в появлении вторичных половых признаков и т. д. Психологический возраст фиксирует стадии психического развития индивида; мы говорим о нормальном, чрезмерном или недостаточном развитии ребенка в зависимости от того, насколько он овладел моторными, речевыми, трудовыми и тому подобными навыками, статистически типичными для данного абсолютного возраста. Хотя они тесно связаны друг с другом, процессы физического и психического развития часто не совпадают (физически развитый, а психически отсталый ребенок, или наоборот). Но есть еще третье, социальное измерение, фиксирующее то, какое место в данном обществе занимает данная возрастная группа, когда в этом обществе наступает так называемая социальная зрелость, позволяющая индивиду выполнять "взрослые" роли и нести вытекающую из них ответственность.

Любой возраст имеет свои особенности. Но понять эти особенности можно только в сопоставлении с другими возрастами. Будем ли мы рассматривать переход из одной возрастной группы в другую как плавный постепенный процесс или как серию скачков, острых кризисов и перерывов постепенности, все равно каждый возраст можно понять только в сравнении с другими. С одной стороны, мальчик - прообраз взрослого мужчины, с другой стороны, чтобы стать взрослым, он должен усвоить новые правила поведения, резко отличающиеся и даже противоположные тем, которыми он руководствовался в детстве. Но и то и другое понятно лишь в сравнении. Особенности каждого возраста проявляются лишь во взаимоотношении разных возрастных групп, причем характер этих взаимоотношений всецело зависит от социальных условий и сам влияет на многие социальные процессы.

Легче всего это можно показать на примере юности. Социологически юность обычно определяется как период перехода от зависимого детства к самостоятельной жизни взрослого человека.

В первобытных обществах, с их сравнительно простой социальной структурой, индивид довольно легко усваивает социальные роли и навыки, необходимые взрослому человеку. Кроме того, низкая продолжительность жизни и высокая детская смертность не позволяют обществу особенно затягивать "подготовительный период", ребенок обучается в процессе повседневного взаимодействия со взрослыми. По свидетельству Л.Я. Штернберга, "гиляцкий подросток 10-12 лет обыкновенно уже accomplished gentleman. Он не только усвоил всю технику обиходных работ, он не только ловкий стрелок, рыболов, гребец и т. д., он уже физический работник, такой, как все. Мало того, он в значительной мере обладает уже всей суммой духовного знания: он знает уже из практики все родовые обычаи, все родственные названия, знает легенды, сказки и песни своего племени, и в довершение всего - то знание людей, которое дает постоянное пребывание в обществе взрослых: в путешествиях, на охоте, рыбной ловле, празднествах и т. д. Отсюда - его чувство собственного достоинства, и солидность в речи, и умение держаться в обществе"3. Это раннее (по нашим представлениям) повзросление, приобщение к взрослой жизни в первобытных обществах отмечают и многие другие исследователи и наблюдатели.

Обряды, фиксирующие в большинстве первобытных обществ факт наступления половой зрелости, одновременно символизируют наступление социальной зрелости, "посвящение" подростка во взрослое состояние. Это "посвящение" включает в себя: 1) ритуалы, посредством которых подростки символически освобождаются от особенностей юности и наделяются чертами взрослости; часто этот ритуал, имеющий большое эмоциональное значение, содержит в себе суровые испытания, требующие физического мужества, стойкости (нужно без стона вытерпеть обрезание или сложную татуировку), и сопровождается принятием нового имени, т. е. символическим перерождением; 2) полное символическое отделение мальчиков-подростков от мира их детства, особенно от материнской заботы и влияния; 3) драматизацию встречи нескольких поколений, часто в форме борьбы или соревнования, подчеркивающую взаимосвязь различных возрастных групп и одновременно - различие между жизнью подростка и жизнью взрослого; 4) передачу племенной традиции и соответствующих правил поведения как путем специального обучения, так и в виде ритуала; это сочетается с 5) ослаблением конкретного контроля взрослых над вчерашними подростками и заменой его самоконтролем и взрослой ответственностью4.

Следы этого обряда "инициации" сохраняются еще в некоторых религиозных ритуалах (например, конфирмации) и народных праздниках. Этой цели торжественной фиксации совершеннолетия служат и некоторые светские обряды (например, торжественное вручение паспорта или собрание молодых избирателей, впервые участвующих в выборах). Однако в целом грани перехода к зрелости в современном обществе размыты, неопределенны. Это видно даже из законодательства. Паспорт человек получает в 16 лет, избирательное право в 18, брачный возраст в РСФСР тоже установлен в 18 лет. Еще менее определены эти грани в общественном мнении, которое зачастую и двадцатилетнего человека не считает за взрослого.

И дело здесь вовсе не в том, что кто-то чего-то не додумал и требуется издать соответствующую инструкцию. Правовая и моральная неопределенность юности отражает сдвиги в реальном положении вещей и прежде всего - удлинение самого периода юности за счет, с одной стороны, более раннего полового, а с другой стороны - более позднего социального созревания.

Как показывают медико-статистические исследования, половое созревание подростков в большинстве развитых стран происходит сейчас значительно раньше, чем в прошлом столетии, в среднем на 2-3 года. В Норвегии, например, первые менструации у девочек в 1850 г. наблюдались в 17 лет, а теперь - в 13,5 лет5. Половое созревание девочек Саратова в 1959 г. происходило на 0,5-1,5 года раньше, чем в 1929 г. (в сравниваемых возрастах)6. В Ленинграде половое созревание в 1959 г. по сравнению с 1927-1930 гг. ускорилось на 1 год 3 месяца у девочек и на 1,5 года у мальчиков7. При этом, в городе половое созревание является более ранним, чем в деревне. На темпах полового созревания сказывается общее ускорение (акселерация) физического развития детей. В 1958 г. 17-летние юноши в г. Горьком достигли в показателе роста (165,88 см) уровня 22-летних юношей, обследованных там же в 1934-1935 гг., а по весу и окружности груди юноши 18-19 лет достигли показателей 20-летних8. Кроме того, здесь влияют и социально-психологические факторы: более быстрый темп городской жизни ускоряет развитие нервной системы, включая и сексуальные реакции. Интерес к этим вопросам стимулируется художественной литературой, искусством и т. д. В то же время социальная зрелость, личная самостоятельность наступают в большинстве случаев позже (больше времени требуется для получения необходимого образования и т. п.).

Неопределенность возрастных границ отражается и в языке. Нам трудно провести четкую границу не только между юношей и взрослым, но и между юношей и подростком. Нередко подростками называют молодежь до 18 лет. В английском языке слово "adolescent" обозначает одновременно и подростка, и юношу. Понятие "teenager" охватывает молодежь от 13 до 19 лет (само слово происходит от окончания "надцать" - teen, которое в английском языке, в отличие от русского, характерно для числительных, начиная с 13). Но между 13- и 19-летними существует большая разница, поэтому 17-18-летние юноши не любят, когда их называют тинейджерами, смешивая тем самым с подростками. Не вполне определенно и понятие молодежи. Одни авторы зачисляют сюда людей от 14 до 25 лет, другие - от 17 до 25.

Поколения и возрастные группы

Дело не столько в терминах и в удлинении периода юношества самом по себе, сколько в известной неопределенности социальных ролей, свойственных юности и обусловленной не возрастом как таковым, а соотношением разных возрастных групп в обществе. Понятие возрастной группы, объединяющее людей одного и того же возраста, нередко отождествляется с понятием поколения. Однако такое словоупотребление неточно. Понятие поколения имеет несколько значений. Во-первых, поколение обозначает современников - людей, родившихся приблизительно в одно и то же время, в этом смысле мы говорим о поколениях отцов, дедов и т. д. Во-вторых, антропологи и юристы называют поколением ступень в происхождении от общего предка; например, можно сказать, что внук отдален от деда на два поколения. В-третьих, историки и социологи обозначают этим термином отрезок времени от рождения родителей до рождения их детей, считая его статистически равным 30 годам, или трем поколениям в столетие. Наконец, в-четвертых, понятие поколения употребляется в символическом смысле, подчеркивая не столько хронологическую общность современников, сколько общность их жизненного опыта, их переживаний. Эта символическая общность не имеет четких хронологических границ. Чем значительнее историческое событие, тем длительнее его историческое воздействие, тем шире хронологические рамки его влияния. Поколение Октябрьской революции - это не только те, кому в октябре 1917 г. было от 17 до 25 лет (возраст окончательного формирования сознательной деятельности), но и те, кому было уже за 40, но чья жизнь получила теперь новое направление, и те, кому было 10, но чье формирование проходило под знаком Октября. Поколение Великой Отечественной войны - это не только десятиклассники, прямо с выпускного вечера шедшие в бой, но все те, кто вынес на своих плечах тяготы войны, для кого она явилась решающим и неизгладимым переживанием. Поколение в этом смысле не столько количественная, сколько качественная определенность, и продолжительность разных поколений может быть различной. Поэтому, когда мы говорим о взаимоотношениях, преемственности или конфликте поколений, нужно всегда уточнять, о чем именно идет речь. Преемственность поколений в смысле преемственности революционной традиции вовсе не означает, что отцы и дети должны иметь одни и те же эстетические вкусы и следовать тем же самым модам.

Понятие поколения в своем последнем значении имеет преимущественно динамический оттенок, акцентирует изменение обычаев, нравов, поведения. Напротив, близкое к нему по значению понятие возрастной группы имеет преимущественно структурно-функциональный характер: оно фиксирует место и функции возрастной общности людей в исторически данной системе общественных отношений.

Каждое общество, наряду с делением людей по производственному, имущественному, половому и другим признакам, делится и на определенные возрастные группы, формальные или неформальные. Эти группы можно сравнивать по трем главным показателям: 1) критерий членства в возрастной группе; 2) ее внутренняя структура; 3) ее место в социальной системе. Каждый из этих показателей, в свою очередь, подразделяется на ряд элементов.

В первобытном обществе, где разделение труда и социальных функций основывается еще на естественно-биологических признаках (разделение труда между мужчиной и женщиной, возрастное деление), социальные границы возрастных групп обычно четко очерчены, а их взаимоотношения раз и навсегда определены традицией. Системы эти весьма различны9.

Например, в деревнях племени Нупе в Нигерии существует следующая система возрастных групп. Имеется три возрастных степени: 1) ена дзакенгизи, "общество детей" (10-15 лет); 2) ена гбаруфузи, "общество молодых людей" (15-20 лет); 3) ена нузази, "общество старых" (20-30 лет, большинство уже женатых). Мальчики моложе 10 лет называются вавагизи - малыши и могут организовывать свои собственные группы, которые, однако, всерьез не принимаются и рассматриваются лишь как игровые. Мужчины, "перерастающие" старшую группу, перестают участвовать в ее деятельности, но на всю жизнь сохраняют чувство солидарности со сверстниками, оказывают взаимопомощь друг другу и т.д. Внутри каждой возрастной группы существует специфическая иерархия званий, которые каждый получает от сверстников в зависимости от своих успехов и популярности. Каждая группа имеет двух вождей: один, так называемый етсу - "король", принадлежит к соответствующей возрастной группе и избирается сверстниками; второй, ндакотсу - "дед короля", принадлежит к ближайшей старшей группе, в которой он должен иметь высокий ранг. Ндакотсу третьей, старшей группы - мужчина, который уже вышел из возрастных групп. Каждый ндакотсу действует определенный срок, а затем назначает себе преемника из той группы, лидером которой он был. Лидеры организуют всю деятельность возрастной группы и поддерживают внутреннюю дисциплину. Вмешательство родителей в деятельность возрастных групп не допускается. Переход из одной группы в другую является коллективным, но никакой публичной церемонии, оформляющей эту процедуру, не существует. В целом же последовательное членство в возрастных группах обеспечивает усвоение каждым членом общины тех социальных норм и иерархии, которые существуют во "взрослом" обществе. Поскольку взаимоотношения этих возрастных групп воспроизводятся из поколения в поколение и освящены традицией, каждый "знает свое место" и никаких конфликтов, как правило, не возникает.

Специфическая организация возрастных групп существовала и в античной Греции. Так, в Спарте возрастные группы, включавшие всех мужчин с 6 до 30 лет, были формально организованы государством и контролировались старшими. С 6 до 18 лет эти группы выполняли прежде всего воспитательные функции, с 18 до 30 лет - военные. Большую часть этого времени молодые спартанцы жили отдельно от семьи, под наблюдением и руководством специальных наставников. После 30 лет спартанец получал полное гражданство и возможность жить дома. В 60 лет он становился членом старейшей возрастной группы, из которой выбирались члены герусии, сената.

Иная, не столь жесткая, система существовала в Афинах. Единственная жесткая возрастная группа, эфебы, охватывала молодежь от 18 до 20 лет и служила больше всего целям военной подготовки. Что же касается школ для детей от 14 до 18 лет, то они были организованы по-разному и государство этим мало интересовалось.

В республиканском Риме основным механизмом воспитания детей, во всяком случае у верхушки общества, была семья. Сначала ребенка воспитывала мать, затем отец, часто с помощью специальных воспитателей из числа рабов. Позже, когда подросток начинал участвовать в общественной жизни, им обычно руководил личный друг или патрон семьи. Римский обряд инициации - вручение мужской одежды (toga virilis) - также являлся в большой мере семейным делом. Такая система способствовала воспитанию индивидуализма и ориентировала молодого человека прежде всего на собственную семью.

Семья была основной ячейкой социализации и в средние века. Различного типа школы лишь дополняли, но не заменяли ее. Специфические юношеские группы не играли там самостоятельной роли.

Положение, однако, заметно изменилось в новое время10. Усложнение процесса социализации (в связи с усложнением самой общественной жизни) сделало семейные рамки недостаточными. Развитие общественного разделения труда ставит индивида в прямые и косвенные отношения с все более широким кругом людей. Это требует длительной специальной подготовки, не ограничивающейся рамками семьи. На первый план все больше выходит школа и другие общественные учреждения. Сосредоточение молодежи в специальных учреждениях уже само по себе делает неизбежным возникновение специфических юношеских групп с присущим им групповым самосознанием. Общность возрастных переживаний, связанных, допустим, с половым созреванием, теперь дополняется общностью условий быта и социального положения (разумеется, только в пределах данного класса), превращает молодежь в самосознательную "мы-группу", принадлежность к которой, хотя и неформальная, становится необходимым звеном перехода от первоначальной зависимой роли в семейном коллективе к полноправному членству в обществе взрослых. Чем продолжительнее период юношества, тем важнее становится общественная роль этих молодежных групп, распространяющих свое влияние на самые различные сферы жизни молодежи (труд, досуг, общественная деятельность, моральные установки и т.п.). Причем, в отличие от первобытного общества, где существуют возрастные группы для разных возрастов, теперь этой "привилегией" пользуется только молодежь. И общество признает эту автономию: говорят о специфических "молодежных проблемах", создаются специальные молодежные организации, как политические, так и культурно-просветительные, изучаются особенности поведения, мышления и быта молодежи.

Социологи не без основания говорят о существовании особой "юношеской подкультуры", имея в виду специфический стиль жизни, эстетические вкусы, манеру поведения и т. д. Разумеется, эта "подкультура", как и культура общества в целом, не является чем-то единым, не отменяет классовых различий. Нелепо говорить об одинаковом образе жизни буржуазной "золотой молодежи", беснующейся от скуки, и пролетарской молодежи, вынужденной вести повседневную борьбу за хлеб насущный. "Единая молодежь" в классовом обществе - не более чем пропагандистский миф; сообщество парней "на углу улицы" качественно отличается от "братства" студентов привилегированного университета или колледжа.

И все-таки в каждом классе, в каждом социальном слое молодежь образует специфическую, более или менее автономную группу, со своим специфическим образом жизни и системой ценностей.

Отсюда - проблема отцов и детей. Суть ее вовсе не в том, что между отцами и детьми существует якобы непримиримый идеологический конфликт, как утверждают некоторые буржуазные "советологи". Идеологический конфликт по самой природе своей не может быть конфликтом возрастным. Размежевание основных общественных сил в классовом обществе идет не по возрастному, а по классовому признаку. В каждом поколении были и свои революционеры, и свои реакционеры. Одна часть молодежи продолжает революционные традиции, другая - реакционные, но и те, и другие имеют своих "духовных отцов", черпают идеи и образцы поведения у старших.

Действительная проблема взаимоотношения отцов и детей состоит в другом. В современном обществе молодежь пользуется гораздо большей степенью автономии от старших, чем когда бы то ни было раньше. Общественное положение и престиж уже не являются функцией возраста. В принципе более опытный и сейчас руководит менее опытным. Но право на руководство определяется не только и даже не столько числом прожитых лет, сколько образованием, знаниями, способностями. Молодой инженер может оказаться на работе начальником собственного отца и его сверстников. В науке талантливый ученик часто перегоняет в достижениях, а как следствие этого - в званиях и общественном престиже, - собственного учителя. В быту, в семейных отношениях молодежь также обретает все большую степень независимости, свободы от родительской опеки. Даже дети, находящиеся в полной материальной зависимости от родителей, живущие на их иждивении, требуют уважения к своей индивидуальности. И сама современная педагогика учит родителей и всех вообще воспитателей, даже когда речь идет о маленьких детях, не опираться просто на свой авторитет "я так сказал, значит, так и должно быть", а обосновывать его логически, доказывать правильность своих решений. То есть отношения отцов и детей стали гораздо более равноправными, чем когда-либо раньше.

В то же время вследствие ускорения темпов общественного развития возрастные группы стали сильнее отличаться друг от друга. При медленном темпе жизни разница между отцами и детьми мало заметна, они живут в одной и той же социально-культурной среде. В современном обществе эта разница очень велика. Десятки лет в XX в. значат больше, чем сотни лет в начале эры. Меняются художественные вкусы, моды, обычаи. Ни одежда, ни танцы, ни специфический жаргон современной молодежи не похожи на те, что были перед войной, не говоря уже о 20-х годах. Эти, по-своему существенные, выражающие какие-то социальные сдвиги, различия вовсе не отменяют преемственности и общности коренных проблем и традиций нескольких поколений. Но сама эта преемственность реализуется именно через многообразие и различия. В.И. Ленин подчеркивал, что молодежь "по необходимости вынуждена приближаться к социализму иначе, не тем путем, не в той форме, не в той обстановке, как ее отцы"11. Передача революционных традиций предполагает их дальнейшее творческое развитие, применительно к новым историческим условиям и задачам.

Каждый возраст имеет свои собственные предрассудки. Дети вообще, в силу особенностей возраста, склонны преувеличивать оригинальность собственного опыта (для них все и вправду является новым, и им кажется, что никто до них не умел ни так любить, ни так страдать, ни так понимать поэзию).

А отцы, находясь во власти вкусов и привычек собственной молодости, склонны порой абсолютизировать эти привычки и вкусы, отказывая своим детям в том самом праве на самостоятельное творчество, которого они в свое время требовали у собственных родителей. Так возникает расхождение взглядов, и в ранг "идеологических проблем" возводится вопрос о ширине брюк или манере танца. А ведь люди, обрушивающиеся на "развратный" твист, в свое время отстаивали фокстрот и танго, которые их родителям, воспитанным на вальсе, тоже казались глубоко безнравственными...

Но проблема состоит не только в том, что отношения отцов и детей стали равноправнее, а различия между ними - заметнее. Само сосуществование поколений становится все более длительным. Как известно, средняя продолжительность жизни в нашей стране увеличилась с 32 лет в 1913 г. до 70 лет в настоящее время. Вряд ли надо доказывать прогрессивность этого процесса. Но, как и всякий иной социальный процесс, это ставит перед обществом и некоторые вопросы. Во-первых, необходимость продлить не только жизнь, но и работоспособность человека. Во-вторых, необходимость гармонически сочетать людей старшего возраста и молодежь.

Известный французский демограф Альфред Сови приводит следующие данные12. В конце XVIII в. средний возраст детей в момент смерти одного из родителей был 16 лет, средний возраст их в момент смерти второго из родителей был 32 года, средний возраст ребенка, когда умирал его отец, равнялся 20 годам. Сегодня у 20-летнего молодого человека чаще всего живы оба родителя, а часто и деды. Над ним, так сказать, имеются два поколения, которые играют решающую роль в общественной жизни. Это серьезный вопрос. Человек становится зрелым только тогда, когда он становится ответственным за собственную жизнь. Искусственное затягивание детства чревато опасными последствиями. У молодых людей, не участвующих в серьезной общественной деятельности, не вырабатывается присущее взрослому человеку чувство ответственности. Их активность может направиться по антиобщественным каналам, выливаясь в пьянство, хулиганство, всевозможные формы преступности. С другой стороны, привычка к постоянной опеке воспитывает внутреннюю потребность в ней, нерешительность, инфантильность, неспособность к самостоятельным решениям. Обе эти тенденции заметны у некоторой части современной молодежи.

Конфликт поколений при капитализме - выражение других, более глубоких социальных противоречий. Когда на Западе старый рабочий не может найти себе работу, ему может казаться, что причина этого в том, что слишком много на очереди более молодых и сильных. Когда юноша не находит себе достойного применения (кстати, процент безработных среди молодежи, как правило, выше, чем среди старших возрастов), он может думать, будто беда в том, что лучшие места заняты "стариками". На самом же деле эта конкуренция между поколениями - только внешнее выражение законов капитализма, от которых равно страдают и молодые, и старые. Уничтожьте безработицу - и конкуренция исчезнет.

Конечно, сдвиги в характере производства и в системе общественных отношений и при социализме сказываются на взаимоотношении возрастных групп, предопределяя специфическое распределение социальных ролей. В годы революции и гражданской войны в СССР 20-летние люди иногда командовали дивизиями, а позже становились командирами индустрии. Это было время, когда от революционеров требовались прежде всего смелость, решительность, цельность характера, готовность на жертвы, т. е. те качества, которыми в полной мере обладает молодежь. Но и тогда рядом с молодыми командирами и комиссарами нередко стояли более искушенные в специальной стороне дела военные и технические специалисты. А чтобы стать специалистом, нужны не только способности, но и время.

Сегодня задачи по руководству хозяйством и страной в целом чрезвычайно усложнились. Решать их можно только на основе науки, один энтузиазм тут не поможет. С другой стороны, мы имеем достаточно подготовленные и зрелые кадры. Отсюда - естественное повышение среднего возраста руководящих работников в большинстве сфер хозяйственной и политической деятельности. Сейчас трудно представить себе 20-летнего генерала или начальника главка. Значит ли это, что молодежь вытесняется на вспомогательные роли? Нет, не значит. Быстрый темп общественного развития вызывает к жизни все новые сферы деятельности и отрасли труда, которые по самому своему характеру больше всего подходят для молодежи. Молодежь играет главную роль на всех новостройках, в освоении новых земель и т. п. Молодежь занимает ведущие места в новейших, наиболее быстро развивающихся отраслях науки и техники (известно, что выдающиеся открытия в точных науках делают, как правило, совсем молодые люди, до 25-30 лет). В настоящее время половина научных работников СССР - люди не старше 30 лет13. Социалистическое общество может предоставить молодежи достаточно интересную и богатую деятельность. Вопрос лишь в том, чтобы полностью реализовать эти возможности.

Таким образом, хотя известные возрастные стадии развития личности универсальны и существуют во всяком обществе, их конкретное содержание, а также сами механизмы социализации (семья, специальные учреждения общественного воспитания - ясли, детские сады, школы и т. п., формальные и неформальные возрастные группы и организации) являются историческими, их значение и удельный вес варьируют в зависимости от социально-экономического строя общества.

2. Формирование Я у ребенка

Когда обидят двухлетнего Элю, он говорит угрожающе: - Сейчас темно сделаю! - И закрывает глаза, убежденный, что благодаря этому весь мир погрузился во тьму.

К. Чуковский

Процесс формирования человеческой личности в онтогенезе может быть рассмотрен с двух сторон: 1) как постепенное самораскрытие каких-то заложенных в индивиде качеств, 2) как результат внешнего воздействия, направленного и ненаправленного воспитания. Многочисленные педагогические и психологические исследования убедительно свидетельствуют в пользу второго подхода. Однако в нем заложена опасность механицизма, понимания процесса воспитания как внешнего, механического наложения на индивида социальной формы. Как хорошо сказал Г.С. Батищев, "человека нельзя "сделать", "произвести", "вылепить" как вещь, как продукт, как пассивный результат воздействия извне, - но можно только обусловить его включение в деятельность, вызвать его собственную активность, и исключительно через механизм этой его собственной - совместной с другими людьми - деятельности он сформируется в то, чем делает его эта (общественная в своей сущности, коллективная) деятельность (труд и т.д.)"14. Эта идея лежит в основе советской психологической концепции развития и воспитания ребенка, ее разделяют и крупнейшие зарубежные ученые (Ж. Пиаже, А. Валлон).

Чтобы понять формирование личности ребенка как целостный процесс, необходимо синтезировать социальные условия и деятельность индивида в единую теоретическую систему. Основными элементами этой системы должны быть: 1) содержание деятельности ребенка, 2) круг его общения, выраженный в структуре его социальных ролей, 3) содержание и структура его самосознания. Все эти три момента зависят от целого комплекса социальных условий, как общих, так и специфических. Но значение разных элементов социальной среды (социально-экономических условий, культурного окружения, семьи, школы, группы сверстников и т. п.) не одинаково на различных стадиях процесса социализации. Усложнение и обогащение деятельности ребенка означает расширение круга его общения; социально-экономические условия и культура, которые вначале влияют лишь опосредствованно, через ближайшее окружение ребенка, теперь становятся непосредственно влияющими факторами. Увеличение числа механизмов социализации порождает усложнение ролевой структуры личности, а это, в свою очередь, фиксируется ее самосознанием и выражается в ценностных ориентациях. Не переставая быть объектом многообразных социальных воздействий, индивид постепенно расширяет свои возможности как субъекта сознательной, творческой деятельности.

К сожалению, цельная история этого процесса еще не написана ни психологами, ни социологами. Особенно слабо освещен в советской литературе социологический аспект проблемы: воспитание как направленный социальный процесс. Иностранная литература не может восполнить этот пробел, так как, во-первых, ее недостаточно и, во-вторых, социальные условия в СССР и капиталистических странах совершенно различны. Учитывая эти обстоятельства, а также то, что эта тема далека от главных научных интересов автора, он должен заранее извиниться за фрагментарность и неполноту этого раздела книги.

Процесс социализации ребенка начинается буквально с первых же минут его жизни. В первые месяцы и годы жизни ребенок особенно интенсивно осваивает окружающий мир, его психика наиболее пластична, поэтому потеря этих лет практически невосполнима. Это доказывается историей детей, которые были лишены человеческого общества и воспитывались среди животных. Киплинговский Маугли в конце концов вернулся к людям. Реальные истории этого рода гораздо трагичнее. Известна, например, судьба двух индийских девочек, Камалы и Амалы, которые были найдены миссионером в волчьем логове, когда первой было восемь лет, а второй - полтора года. В 1920 г., когда их нашли, девочки имели физический облик человеческих существ, но поведение их было типично волчьим. Амала вскоре умерла, а Камала прожила до 1929 г. Она научилась понимать простые команды, освоила свыше 30 слов и пыталась в некоторых случаях подражать другим, нормальным детям. Однако ни нормального психического развития, ни удовлетворительного приспособления к условиям человеческого общежития добиться так и не удалось.

Формирование личности в семье

Первичной ячейкой социализации ребенка является семья. Уже физический уход за младенцем (туго ли его пеленают, кормят ли его строго по расписанию или как только он начинает кричать, сколько времени продолжается кормление грудью и каким образом ребенка от нее отнимают, как приучают регулировать свои физические отправления и т. п.) оказывает известное влияние на его психику. Группа фрейдистски настроенных антропологов даже усматривала в специфических методах ухода за ребенком ключ к пониманию не только его индивидуального характера, но и характера данного общества, культуры как целого. Эти ученые, создавшие специальное направление исследований "культуры и личности", которое сейчас называют также психологической антропологией, собрали большой сравнительный материал о положении детей и методах ухода за ними в различных обществах. Однако доказать свой исходный тезис они, естественно, не смогли, а некоторые их концепции выглядят буквально как пародии (например, попытка Д. Горера "объяснить" особенности русского национального характера распространенным в русских семьях обычаем туго пеленать младенцев). Этот "пеленочный детерминизм" подвергся резкой критике, и в настоящее время, говоря о факторах социализации младенца, внимание фиксируют не столько на методах ухода за ребенком, сколько на общей эмоциональной атмосфере, в которой он растет: как относятся к ребенку родители, чувствует ли он себя любимым, окруженным заботой, или же, наоборот, заброшенным15. Обобщая результаты многих специальных исследований, Б. Берельсон и Г.А. Стейнер16 считают установленным, что, чем меньше ласки, заботы и тепла получает ребенок, тем медленнее он созревает как личность, тем больше он склонен к пассивности и апатичности, тем больше у него шансов иметь слабый характер. Поскольку проявления родительской любви вызывают у ребенка ощущение ценности собственного Я, отсутствие такой заботы снижает эмоциональную самооценку ребенка, что сказывается и в старшем возрасте. Если требования, предъявляемые к ребенку, начиная с младенчества, неопределенны или противоречивы, это тормозит формирование его самосознания, делает его слабым и неустойчивым. Слишком суровые, властные родители подавляют инициативу ребенка, в дальнейшем это отрицательно сказывается и на его отношениях со сверстниками.

На формирование личностных качеств ребенка влияют не только сознательные воспитательные воздействия родителей, но и общий тонус семейной жизни. Если родители живут большими общественными интересами, это способствует расширению кругозора и у детей, которые из услышанных разговоров взрослых извлекают нередко больше уроков, чем из специальных бесед. И наоборот, если отец не считает зазорным принести с производства казенное имущество, дети тоже начинают считать это нормальным и естественным.

Значение семьи как первичной ячейки общества и важнейшего фактора социализации ребенка трудно преувеличить. Разговоры об "отмирании" семьи, которые идут среди некоторых зарубежных социологов, не учитывают трех важнейших обстоятельств.

Во-первых, только непосредственная родительская ласка и забота могут обеспечить то эмоциональное тепло, в котором так нуждается ребенок, особенно в первые годы жизни.

Во-вторых, семья представляет собой первичную группу, в которой осуществляется интимный контакт не только детей и родителей, но и детей различных возрастов между собой. В семье дети постепенно приобщаются к сложному миру взрослых. Это весьма существенно. Имеются данные о том, что воспитанники даже самых хороших дошкольных детдомов в некоторых аспектах своего развития отстают от детей того же возраста, воспитывающихся в семье. Причина проста: они практически изолированы от откровенных разговоров взрослых, и это замедляет их ознакомление с некоторыми сторонами социальной жизни (отношения между взрослыми на работе, цена денег и т. п.). Не случайно развитие системы общественного воспитания (школы-интернаты и т. п.) сочетается у нас с попытками имитировать семейную жизнь для детей, лишенных родителей (усыновление, или когда ребенок воскресенье проводит в семье товарища и т. п.).

В-третьих, родительские чувства и забота о детях - естественные человеческие чувства, обогащающие индивида как личность. Как ребенок нуждается в том, чтобы о нем заботились, и это дает ему ощущение надежности и прочности мира, так взрослый человек испытывает потребность заботиться о другом, быть опорой для слабого, ощущая таким образом собственную силу и значительность. Полнее всего это проявляется именно в родительских чувствах. Как пишет американский социолог Д. Боссард, "семейные отношения включают в себя не только то, что родители передают своим детям и дети друг другу, но и то, что дети передают своим родителям. Эти "дары" детей заключаются: 1) в обогащении внутрисемейных связей; 2) в расширении круга интересов семьи; 3) в эмоциональном удовлетворении, продолжающемся всю жизнь; 4) в возможности возвращения к пройденным этапам жизни; 5) в контроле за развитием новой человеческой личности; 6) в более глубоком понимании жизни и "истинного смысла жизни"17. Конечно, значение и соотношение этих чувств и моментов может изменяться, но нет оснований думать, что человечество вообще от них откажется.

Но если "отмирание" семьи представляется ложной идеей, то никак нельзя закрывать глаза на происходящие в семье (и с ней) серьезные социальные изменения. Современная семья является продуктом длительного исторического развития. Ее не было в первобытном обществе, где социализация детей осуществлялась непосредственно в масштабах всей родовой общины. Затем долгое время семья была едва ли не главной социально-экономической ячейкой общества, выполняя, помимо регулирования половых отношений и воспитания детей, еще целый ряд социальных функций. Семья была первичной производственной ячейкой (вспомним крестьянское хозяйство); эту функцию она постепенно утратила. Семья была первичной имущественной и потребительской ячейкой; эту функцию она частично сохраняет, но развитие системы общественного обслуживания, питания и т. д. делает ее все менее существенной. Наконец, семья была не только важнейшей, но и почти единственной (за исключением церкви) ячейкой по воспитанию детей; эту функцию она сохраняет, но в суженном масштабе. Уже появление всеобщего школьного образования до известной степени эмансипирует детей от семьи, ослабляет ее влияние. Чем раньше начинается общественное обучение и воспитание, тем меньше, соответственно, удельный вес семьи. Общность черт, формируемая в процессе коллективного общения и под влиянием средств массовой коммуникации (печать, радио, телевидение, кино и т. д.), все больше перевешивает влияние особенных условий, свойственных той или иной семье. Нравится нам это или нет, этот процесс закономерен и неотвратим.

Наконец, существенные сдвиги наблюдаются в структуре самой семьи. Из "большой семьи", включавшей в себя многочисленных родственников, она превращается в нуклеарную семью, состоящую только из мужа, жены и их потомства. Взрослые дети, как правило, предпочитают, если имеют к тому возможность (особенно влияют жилищные условия и проблема ухода за ребенком в отсутствие родителей), жить отдельно от родителей. Изменяется и соотношение мужских и женских ролей в семье. Традиционная моногамная семья базировалась на экономическом и моральном господстве мужчины, который был не только кормильцем и собственником, но и главным дисциплинирующим фактором для детей. Теперь положение изменилось. Прежде всего растет процент работающих женщин. В 1965 г. женщины составляли 49% общей численности рабочих и служащих СССР18. Это меняет и распределение семейных функций. С одной стороны, работающая мать уделяет меньше времени семье, но, с другой стороны, ее престиж повышается. Женщина все чаще становится фактически главой семьи. Традиционные черты "мужского" характера во многом связаны с подражанием мальчика отцу. Усиление женского влияния в семье плюс преобладание женского персонала на любой педагогической работе (в 1965 г. женщины составляли 71% всех работников просвещения19) создают реальную перспективу изменения "мужского" характера, его, так сказать, феминизации, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Об этом пишут некоторые зарубежные психологи. Можно только пожалеть, что эта проблема, как и остальные вопросы, связанные с половыми различиями, не привлекает внимания советской педагогики.

Не только родители влияют на формирование личности ребенка. И в семье, и вне ее (ясли, детский сад и т. п.) ребенок сталкивается также с другими взрослыми. И если верно, что человеческое Я формируется в процессе взаимодействия с другими людьми, логично предположить, что расширение этого взаимодействия уже в раннем возрасте скажется на свойствах личности. Психолог Т. Сарбин20 предложил 90 студентам (30 мужчинам, 60 женщинам) описать себя, выбрав из 200 слов-характеристик наиболее подходящие, а также сообщить о себе некоторые сведения, в частности, какое количество людей участвовало в их воспитании и заботилось о них в течение первых пяти лет жизни. В отношении числа "родительских образов" испытуемые распределились так: 1-2 родительских образа - у 54 человек (12 мужчин, 42 женщины), 3 или более образа - у 36 человек (18 мужчин, 18 женщин). Статистическое обобщение самохарактеристик показало, что, хотя люди с 3 или более "родительскими образами" подчеркивают не большее число прилагательных, чем другие, у них чаще повторяются одни и те же прилагательные; т. е. люди, которые в детстве общались с большим количеством авторитетных "других", обнаруживают большее сходство в представлениях о самих себе. Есть разница и в качестве самооценок. Мужчины и женщины первой группы (1-2 родительских образа) чаще описывают себя как заторможенных и необщительных, члены второй группы, наоборот, считают себя общительными, логичными, эмоциональными и т. д.

Эти выводы, разумеется, требуют дальнейшей проверки: группа слишком мала и полученные корреляции могут объясняться другими, неучтенными условиями. Но они все-таки приводят к мысли о том, что самосознание лиц, в воспитании которых участвовало большее количество взрослых, является более широким и общественным, а также более однородным, чем у тех, кто имел дело только с родителями. Не меньшую роль играет и коллектив сверстников, который способствует выработке у ребенка необходимых привычек и навыков поведения в коллективе, самоконтроля, моральных оценок и т.д.

Самосознание у ребенка

Как же конкретно происходит становление личности как субъекта познания, общения и труда? Решающим фактором этого процесса являются постепенно усложняющиеся формы деятельности и общения с другими людьми, а результаты его фиксируются в соответствующих стадиях развития индивидуального самосознания. Именно это и хотелось бы проследить на основе имеющихся психологических исследований21.

Изучение самосознания ребенка - дело исключительно трудное, и психологи часто расходятся друг с другом в интерпретации одних и тех же фактов. Одни считают, что ребенок обладает какой-то формой самосознания уже с первых месяцев жизни, что уже в узнавании своего изображения (например, в зеркале) проявляется формирующееся самосознание, причем основным механизмом его образования является развитие произвольных движений, ходьба и овладение языком. Другие, напротив, полагают, что предпосылкой самосознания является лишь более или менее самостоятельная деятельность, какой не может быть у младенца. На мой взгляд, наиболее плодотворна точка зрения Б.Г. Ананьева22, который ставит формирование детского самосознания в зависимость от конкретных форм предметной деятельности ребенка, включая и его общение с другими людьми.

Согласно этой точке зрения, младенец еще не обладает никаким самосознанием, даже представлением о своем физическом Я. Произвольные движения, вроде игры с собственными ножками, еще не говорят о том, что ребенок относит свои ножки к себе. Младенец играет ножками, как любым другим внешним предметом. Как только он начинает ходить, превращая таким образом ножки из предмета игры в орган деятельности, он утрачивает к ним интерес. Непосредственно переживая свою деятельность и ее органы, ребенок еще не сознает их отличия от прочих предметов. Первой стадией формирования самосознания является переход от случайных действий к предметным, целенаправленным поступкам. Это совершается лишь при помощи взрослого, который не только "подставляет" вещи для детской игры, но и приучает ребенка к игре, формируя у ребенка соответствующее отношение к данным предметам.

Следующим этапом является отделение себя как деятеля от своих действий и самого процесса деятельности. Сначала ребенок непосредственно реагирует на каждое внешнее раздражение. Постепенно его реакции становятся все более избирательными, ребенок начинает осознавать собственные желания и выбирать специфические средства для их достижения (например, плач не просто как реакция на боль, а как средство заставить мать выполнить его желание). Дифференциация и многообразие действий ребенка позволяют ему как бы стать выше каждого из них в отдельности. Это прекрасно показал еще И.М. Сеченов:

"Ребенок множество раз получает от своего тела сумму самоощущений во время стояния, сидения, беганья и пр. В этих суммах, рядом с однородными членами, есть и различные, специально характеризующие стояние, ходьбу и пр. Так как эти состояния очень перемежаются друг с другом, то существует тьма условий для их соизмерения в сознании. Продукты последнего и выражаются мыслями: "Петя сидит или ходит". Здесь Петя обозначает, конечно, не отвлечение из суммы самоощущений постоянных членов от изменчивых... но мысли все-таки соответствует ясное уже и в уме ребенка отделение своего тела от своих действий. Затем, а может быть, и одновременно с этим, ребенок начинает отделять в сознании от прочего те ощущения, которые составляют позыв на действия; ребенок говорит: "Петя хочет есть, хочет гулять". В первых мыслях выражается безразличное состояние своего тела как цельное самоощущение; здесь же создана раздельность уже двух самоощущений... Так как эти состояния могут происходить при сиденье, при ходьбе и пр., то должно происходить соизмерение их друг с другом в сознании. В результате выходит, что Петя то чувствует пищевой голод, то гуляльный; то ходит, то бегает: во всех случаях Петя является тем общим источником, внутри которого родятся ощущения и из которого выходят действия"23.

Это отделение себя от собственных действий закрепляется в усвоении ребенком собственного имени. Двухлетний ребенок активно утверждает свою самостоятельность и автономию; именно в этот период развития ребенка возникает классическая формула: "Я сам", а также типичный детский негативизм. Но самосознание ребенка еще весьма примитивно и неустойчиво. Воспроизводя слышанное от взрослых, ребенок то и дело говорит о себе в разных лицах: "Не шуми", "Петя ушибся", "Нет, я не ушибся". Лишь к трем годам, а то и позже, ребенок овладевает местоимением "я", начинает говорить о себе в первом лице. Однако младший дошкольник еще не умеет отделить свои личные качества от предметных и внешних признаков. Он еще не разграничивает "я" и "мое", и свое сходство и различие с другими детьми он часто определяет по наличию или отсутствию каких-то предметов, игрушек, вещей ("А у меня есть то-то!", "А зато у меня есть вот это!").

Следующий этап формирования самосознания - переход от осознания своих действий к осознанию своих личных качеств (и, следовательно, потенциальных действий). Он предполагает значительное усложнение реального взаимодействия ребенка с другими людьми, как взрослыми, так и сверстниками. Д. Мид24 выделяет три главные стадии в этом процессе: 1. Простое подражание, когда ребенок имитирует действия взрослых, не понимая их смысла (например, "читает" газету). 2. Игра, в ходе которой ребенок последовательно принимает на себя различные роли (папы, мамы, собаки, доктора и т. п.). Это разыгрывание чужих ролей расширяет жизненный опыт ребенка, который в процессе игры как бы смотрит на себя со стороны, глазами других. Но эти часто сменяющиеся роли не интегрированы в определенную систему. В каждый данный момент ребенок воображает себя кем-то другим, отсюда внешняя непоследовательность его действий, которые можно понять, только зная, кем он себя в данный момент воображает и как он определяет эту роль, отсутствие устойчивой идентификации. Много примеров такого рода приводит К. Чуковский в книге "От двух до пяти". Мальчик, играющий в трубочиста, восклицает: "Не трогай меня, мама, ты запачкаешься!"25. У ребенка много Я, но они разные, и он сам не знает, какие из них "настоящие". 3. Наконец, организованная коллективная игра, в ходе которой ребенок научается смотреть на себя глазами уже не отдельного "другого", а целой группы, так сказать "обобщенного другого", усваивая таким образом определенную систему поведения и связанное с ней самосознание.

Эта концепция подтверждается психологическими исследованиями детских игр. В процессе игры ребенок как бы создает модельные ситуации, овладевая действительностью с помощью игрового эксперимента. А.Н. Леонтьев справедливо подчеркивает в этой связи значение так называемых "ролевых игр"26, в которых ребенок принимает на себя и осуществляет в своих действиях ту или иную социальную функцию. Через правила игры, сначала скрытые, а затем все более определенные, ребенок постепенно усваивает определенные социальные нормы и оценки (например, представление о справедливости как соответствии правилу).

Ценным источником данных о развитии самосознания является изучение эволюции оценок детьми других людей и самооценок27. Здесь наглядно проявляется рост самостоятельности ребенка и изменение его референтных групп. Оценка себя и своих поступков ребенком-дошкольником, как правило, просто воспроизводит соответствующую оценку его родителями или воспитателем. Четырехлетний ребенок на вопрос, хороший ли он мальчик, отвечает: "Да, я ведь послушный". Это касается и норм коллективного поведения.

С возрастом оценки и самооценки личных качеств становятся более дифференцированными, а представление о собственном Я расширяется за счет того, что ребенок осознает свою принадлежность к большему количеству групп, что дает ему дополнительные критерии описаний и оценок. Самохарактеристика ребенка в еще большей степени, чем у взрослого, связана с его групповой принадлежностью. По мере того как расширяется и обогащается чувство "мы" ("мы - Ивановы", "мы - мальчики", "мы - старшая группа", "мы - русские" и т. д.), расширяется и приобретает большую определенность Я. Одно не существует без другого. В детском "мы" уже в очень раннем возрасте выражена и определенная социальная идентификация. Помните, у Чуковского: "Это кто нарисован? - Гном. - А он фашист или наш?"28.

Уже у дошкольника семейное воспитание сочетается с определенными формами общественного, коллективного воспитания (ясли, детский сад), расширяя тем самым сферу общения и деятельности ребенка. Однако на этой стадии развития основным механизмом социализации остается все-таки семья, другие общности, как правило, лишь дополняют или корректируют семейное влияние. Положение существенно меняется с поступлением ребенка в школу. Речь идет не просто о возрастной стадии, но о существенном изменении общественного положения ребенка. Во-первых, у ребенка меняется ведущий вид деятельности - место игры постепенно занимает учеба. Во-вторых, авторитет родителей теперь должен сочетаться с авторитетом учителя (и в случае расхождения между ними страдает и тот и другой). В-третьих, у ребенка появляются новые и чрезвычайно важные референтные группы из числа сверстников, в виде классного коллектива и детских организаций (октябрята, пионерский отряд). Все это существенно усложняет характер и содержание индивидуального самосознания29.

Дети трех-четырех лет оценивают своих товарищей по детскому саду исключительно эмоционально и ситуационно. Давая положительную оценку сверстнику и объясняя, почему этот товарищ "хороший", ребенок говорит: "Вова хороший, потому что угощал вафлей", "Витя хороший, потому что игрушки убрал". Отрицательные оценки тоже обычно связаны с каким-то конкретным поступком, чаще всего - с недавним личным конфликтом. Постепенно, однако, появляются и более обобщенные оценки (хороший, потому что со всеми играет; плохой, потому что со всеми дерется), свидетельствующие о росте нравственного сознания ребенка и формировании у него некоторых общих оценочных критериев. Однако у дошкольника эти критерии еще весьма неустойчивы, и сами оценки постоянно колеблются; ребенок еще не может отвлечься от конкретной пережитой ситуации и обобщить ее. Его оценка сверстника, как правило, связана с какой-то одной стороной деятельности сверстника, не подымаясь до понимания целостности личности.

Обогащение сферы деятельности и углубление понимания других людей сопровождается и углублением самооценок. В принципе самооценка - гораздо более сложный процесс, чем оценка другого человека, и развивается с известным запозданием. По имеющимся данным, в любых возрастных группах люди обнаруживают большую способность объективно оценивать других, нежели самих себя. Однако здесь тоже наблюдается прогресс. Первоначально ребенок не в состоянии сколько-нибудь реалистически оценить свои собственные качества. В исследовании И.Н. Бронникова 67% самооценок двух-трехлетних детей сводятся к высказыванию: "Я лучше всех!"30 Очевидно, что это не столько самооценка, сколько специфическая форма самоутверждения. Первоначальное представление о самом себе ребенок не вырабатывает сам, а усваивает более или менее готовым из отношения к себе и прямых высказываний старших - родителей, воспитателей.

Однако следует помнить, что не существует изолированного отношения "взрослый - ребенок", это отношение всегда сопряжено с какой-то конкретной социальной ситуацией. Важнейшим элементом этой ситуации, значение которого неуклонно увеличивается с возрастом, является детский коллектив и система взаимоотношений в нем. Распределение ролей и соответствующие отношения в детском коллективе далеко не всегда подконтрольны взрослым и могут зависеть от разных случайных обстоятельств. Например, незначительный физический недостаток, который ребенок еще не сумел скомпенсировать, может сделать его менее авторитетным у сверстников, что вызывает пониженную самооценку и притязания, и это может перерасти в личностные черты взрослого человека. И наоборот, ребенок, опередивший в развитии сверстников из своего ближайшего окружения, легко становится вожаком группы, и это формирует у него соответствующие притязания и качества. Это влияние не фатально, но весьма существенно. Не случайно не только детские психологи, но и психиатры, имеющие дело со взрослыми пациентами, обычно интересуются их детскими прозвищами, позволяющими судить об их положении в группе сверстников и, косвенно, об их тогдашнем самосознании.

По мере развития личности ребенка внешнее регулирование его поведения все больше уступает место внутреннему. Если вначале ребенок ориентируется главным образом на оценку его другими людьми, то с возрастом решающую роль приобретает самооценка. По данным экспериментального исследования Е.И. Савонько, ориентация на самооценку неуклонно увеличивается от III к IX классу, тогда как ориентация на "внешнюю" оценку уменьшается31.

Процесс формирования личности ребенка является изначально социальным. В играх, в общении со старшими ребенок усваивает целую систему ценностей и идеалов, типичных для данного общества и его специфической социальной среды. В современных условиях, когда в быт прочно вошли радио и телевидение, интенсивность внесемейного воспитания стала значительно большей. Даже не научившись читать, ребенок уже получает массу разнообразной информации, которая практически неподконтрольна семье. Средства массовой коммуникации - один из факторов, подрывающих традиционную "авторитарную" систему воспитания: чем больше источников информации имеет человек, тем больше его автономия от каждого из них в отдельности.

3. Юность ищет себя

Мыслю юность, как цирковую

арену,

Мыслю взрослость свою, как

арену борьбы.

Михаил Светлов

Подросток

Ребенок редко задумывается о своих внутренних качествах, его внимание сосредоточено на внешнем мире, и энергия проявляется преимущественно в деятельности. У подростка дело обстоит иначе. Быстрый физический рост и начало полового созревания производят заметные изменения в его внешнем и внутреннем облике, порождают острый интерес к самому себе. Усиленная деятельность щитовидной железы вызывает у подростка повышенную возбудимость и раздражительность. Резкая дисгармоничность физического и психического облика подростка проецируется и на окружающий мир, который воспринимается подростком как конфликтный и напряженный. И дело, конечно, не только в физиологических особенностях возраста.

По сравнению с ребенком подросток придает гораздо большую ценность собственному Я32. Его отношения со старшими и сверстниками начинают строиться по типу отношений взрослых, он усваивает систему "взрослых" социальных норм, в отличие от норм, которые установлены взрослыми для детей. Эта ломка старой структуры отношений и становление новой часто порождает конфликтные моменты в отношениях между подростком и взрослыми33. Кроме того, подросток гораздо чувствительнее ребенка реагирует на несоответствие собственных потребностей и социальных ожиданий группы34. 10-летние дети в экспериментальной ситуации, в которой их собственные желания не совпадают с ожиданиями группы, обычно решают вопрос в свою пользу, не испытывая внутреннего конфликта. Напротив, у подростков (VI-VII классы) подобная ситуация вызывает серьезный конфликт, неприятное эмоциональное напряжение. Но в естественных условиях такие конфликты неизбежны, так как и потребности подростка, и социальные ожидания на его счет довольно противоречивы (уже не ребенок, но еще и не взрослый).

Выросший уровень сознания и самосознания позволяет подростку заметить некоторые противоречия действительности, которых не замечает ребенок. Но разрешить и даже до конца понять эти противоречия подросток еще не в состоянии. Его стремление к самостоятельности не имеет ясного направления. Он уже не удовлетворен пассивной ролью опекаемого ребенка, но еще не созрел для ответственных ролей взрослого. Поэтому его тяга к самоутверждению часто принимает агрессивные и стихийные формы. В своем самоутверждении подросток жадно стремится к какому-то образцу, идеалу, рвется к максимальному проявлению себя и своих качеств. Этот максимализм - нормальное и плодотворное явление.

Но подросток еще не понимает сложности и противоречивости отношения между идеалом и действительностью. Он легко идеализирует окружающих людей и отношения, но быстро в них разочаровывается, как только обнаруживает их неполное соответствие предвзятому и завышенному идеалу. Особенно "достается" от этого максимализма родителям. Для ребенка родители являются идеалом,и подросток подходит к ним с той же самой меркой. Когда же оказывается, что родители в чем-то, пусть даже в малом, не отвечают созданному им идеализированному образу, подросток переживает это крайне болезненно, воспринимая чуть ли не как обман.

С этим связан и знаменитый негативизм подростков, свойственный им дух противоречия. Негативизм как специфическая форма самоутверждения через отрицание проявляется прежде всего в отношениях со старшими, и особенно с родителями. Определенная переоценка родителей и перестройка отношений с ними в подростковом возрасте неизбежны: ребенок вырос, и это вносит нечто новое в его поведение. Мы уже приводили данные, как меняется с возрастом восприятие фотографий родителей (переход от "расширенного" образа к нормальному или "суженному"). Весьма показателен и следующий эксперимент.

Психолог Прадо отобрал 25 мальчиков от 8 до 11 лет и 25 подростков от 14 до 17 лет, которые последовательно называли наиболее любимым и уважаемым родителем своего отца. Последнее было нужно, чтобы избежать дополнительного эффекта негативизма, вызываемого возмущением подростка против чрезмерно властного отца. Затем были отобраны лучшие друзья этих мальчиков из числа сверстников. Приведя испытуемого вместе с отцом и лучшим другом в лабораторию, Прадо предлагал ему оценить по 24-балльной системе показатели отца и друга в определенном физическом упражнении, точного результата которого испытуемый не мог видеть, поэтому в его оценке невольно сказывалось известное предпочтение, кто, по его мнению, имеет лучшие шансы. Результаты оказались вполне определенными. 20 из 25 детей оценили достижения своих отцов выше, чем результаты сверстников. Напротив, по мнению 19 из 25 подростков, результаты отцов были ниже, чем результаты друзей. На самом же деле 17 из 25 отцов подростков показали такой же или лучший результат, чем сверстники их сыновей, и только 13 из 25 отцов детей сумели сравняться или обогнать друзей своих сыновей35. Эти данные тем более интересны, что речь идет о подростках, имевших в целом вполне положительную установку к отцу. Однако за оценкой результатов сверстника стоит неосознанная самооценка; соревнование с отцом - проверка собственного возмужания; подростку очень хочется обогнать отца, поэтому он невольно недооценивает его и переоценивает друга.

Наличие негативистских тенденций у подростков демонстрируют и опыты П.М. Якобсона36.

Половое созревание как социальная проблема

Ранняя юность (16-18 лет) существенно отличается от подросткового возраста и в то же время наследует некоторые его проблемы. С завершением первого этапа полового созревания замедляется процесс роста, прекращается усиленная деятельность щитовидной железы, снижается возбудимость, человек начинает лучше владеть собой. Тело приобретает нормальные пропорции (в отличие от дисгармонии и неуклюжести подростка). Переходный период как некоторый этап физиологического развития завершен. Но социальная зрелость еще не наступила.

Как уже было сказано, началом юности является половое созревание. Это чрезвычайно важный и сложный физиологический и психологический процесс, в ходе которого происходит серьезная перестройка всего организма, появляются новые стремления и новый источник энергии. Однако протекает он по-разному, в зависимости от характера культуры и общества. В обществах со сравнительно простой социальной структурой и отсутствием строгих сексуальных табу половое созревание подростков протекает безболезненно, они легко и постепенно включаются в систему "взрослых" отношений, которые сами по себе достаточно несложны. Иное дело - современное общество с его сложной социальной структурой и не менее сложной половой моралью.

К сожалению, вопросы социологии и психологии сексуальности, чрезвычайно важные для понимания развития человеческой личности вообще и юношеского возраста в особенности, совершенно не разработаны в советской литературе, и это заставляет меня, ценой некоторого отвлечения от главной темы, сделать небольшой экскурс в эту область37.

Сексуальная жизнь человека - чрезвычайно сложная и тонкая область. Вероятно, ни в одной другой области мы не говорим так часто о "норме", "отклонениях", "излишествах" и т. п., как здесь. Но что, собственно, значат эти понятия? Во-первых, понятие нормы употребляется в моральном смысле, обозначая такое поведение, которое считается правильным в свете существующей системы нравственности. Во-вторых, мы говорим о норме в статистическом смысле: как в среднем ведут себя люди в данном обществе, когда в среднем начинается половая жизнь, с какой интенсивностью она развивается и т. п. В-третьих, мы говорим о норме в физиологическом смысле, имея в виду оптимальный режим для данного организма. Очевидно, что все эти три значения не совпадают друг с другом.

Моральные нормы соотносятся с определенной системой морали и существенно различаются в разных обществах. В одних обществах половая связь до брака сурово осуждается. В других она совершенно свободна. Даже сама техника брака существенно варьирует от одной культуры к другой. Нет ничего более наивного, чем представление о "естественных нормах" половой морали.

Не менее сложно соотношение статистической и индивидуально-физиологической нормы. Статистическое среднее складывается из суммы множества отклонений. Например, по данным А. Кинси и его сотрудников, интенсивность половой жизни у большинства мужчин весьма различна38. Индивидуальная же "норма" связана с особенностями данного организма, регламентировать ее "по-среднему" так же нелепо, как вводить одинаковый для всех режим и рацион питания. То, что физиологически нормально для одного человека, будет неприемлемо и вредно для другого. Статистические данные имеют большую научную ценность, показывая некоторые типичные тенденции (допустим, изменение половой активности с возрастом), но они не имеют и не могут иметь значение "обязательных" норм.

Тем более отсутствует соответствие между статистической и моральной нормами39. Само формирование здоровой сексуальности - сложный и противоречивый процесс; чтобы убедиться в этом, достаточно прочитать "Исповедь" Руссо или юношеские дневники Чернышевского или Добролюбова - личностей, нравственная ценность которых ни у кого не вызывает сомнений.

Нас, однако, интересует не медико-биологическая, а социально-психологическая сторона дела. Большинство авторов, пишущих по этим вопросам, как за рубежом, так и у нас, констатируют, что в половой морали молодежи происходят определенные перемены. Однако как масштаб этих изменений, так и их значение оцениваются по-разному. Одни авторы считают, что налицо прогрессивный процесс освобождения человеческого сознания от религиозных табу, открывающий путь к более свободным и разумным сексуальным отношениям. Другие, наоборот, говорят о катастрофическом падении нравов, исчезновении глубоких человеческих чувств, низведении человеческой сексуальности до уровня животных. И те, и другие подкрепляют свои утверждения примерами, фактами, статистическими выкладками.

Чтобы избежать бесплодного морализирования, рассмотрим наиболее важные объективные социальные сдвиги, которые сделали традиционные моральные нормы сексуального поведения проблематичными.

Прежде всего это уже отмеченное мною увеличение разрыва между половым и социальным созреванием.

Значение этого разрыва очень велико. В докапиталистическом обществе браки обычно заключались как только дети достигали половой зрелости (согласно иудейско-христианской традиции, этот возраст произвольно устанавливался в 12 лет для женщин и 13 или 14 лет для мужчин), а то и раньше (детские браки в Индии). Активная половая жизнь здесь начиналась (если не для всех, то для значительной части молодежи) непосредственно в браке. В новое время брачный возраст заметно повысился. Увеличился период, когда подростки или юноши уже имеют сексуальные потребности, но еще не могут - социально и юридически - вступить в брак. Это ставит как общество, так и личность перед целым рядом проблем.

По мнению некоторых сексологов, кульминация сексуальной активности у мужчин достигается уже в 17-19 лет40 (у женщин половое созревание происходит раньше, в среднем на 2 года, но кульминация сексуальной деятельности наступает много позже). Половая энергия ищет соответствующего выхода, рождает в юношеской психике внутреннюю напряженность. Дело не только и не столько в физиологических потребностях, сколько в том, что начало активной половой жизни является для юноши важнейшим доказательством вожделенной "взрослости", существенным средством самоутверждения. Именно это, плюс вполне понятное любопытство, которое взрослые лицемерно называют нездоровым любопытством, стимулирует молодых людей к вступлению в добрачные связи. Этот трудный период можно было бы сократить в случае более раннего вступления молодежи в брак. Такая тенденция наблюдается во многих странах, например, в США, где в последние годы около 40% девушек выходили замуж 20 лет или моложе, и почти половина из них имела детей, еще не достигнув 20 лет41. Средний возраст вступающих в брак с 1890 по 1959 г. здесь снизился с 26,1 до 22,3 лет для мужчин и с 22 до 20,2 для женщин42. Однако ранний брак затрудняется материальными соображениями и недостаточной общей зрелостью людей этого возраста. Брак, особенно когда появляется ребенок, существенно ограничивает свободу молодых людей, накладывает на них серьезную ответственность. Сильнее всего сказывается это на возможностях женщины, несущей львиную долю домашних обязанностей. Это заставляет молодых людей задумываться. В СССР, где женщина участвует в гораздо более широкой сфере общественных отношений, получает более широкое образование и т. п., чем в США, тенденции брачного возраста гораздо менее определенны. К тому же поспешные ранние браки часто оказываются неудачными.

Второй момент, способствующий изменению половой морали, - это ослабление влияния родительской семьи.

Родители не только не могут решать за выросших детей, но часто даже не в состоянии контролировать их поведение. Это касается и выбора друзей другого пола. Социологические данные показывают, что большинство знакомств, ведущих к браку, заключается вне родительской семьи. В условиях этой выросшей автономии молодежи все большее значение приобретают те нормы и установки в отношении брака и сексуальной жизни вообще, которые складываются в ее собственной среде, согласуются ли они с требованиями старших или нет.

Наконец, существенную роль в подрыве библейского морального кодекса играет эмансипация женщин. Как известно, старая семья была основана на полном подавлении и неравенстве женщин. Моральный кодекс христианства весьма снисходительно относился к "прегрешениям" мужчин и крайне сурово - женщин. В частности, добрачные половые связи считались вполне естественными для мужчин (по данным анкеты М.А. Членова43, среди студентов Московского университета в начале 1900-х годов 65,6% юношей имели добрачные связи в возрасте от 12 до 23 лет), но совершенно недопустимыми для женщин. Социальная эмансипация женщин не могла не затронуть и сферу половых отношений. Хотя моральные установки в отношении сексуального поведения мужчин и женщин и сейчас не совпадают (к женщинам предъявляются большие требования), они заметно сближаются.

Каковы последствия всех этих социальных сдвигов? Действительно ли налицо "либерализация" половой морали и если да, то насколько она значительна и как ее оценивать?

Первое, что бросается в глаза при обобщении социологических данных, - это несостоятельность представления о некоей "современной молодежи" вообще. Как и в других сферах жизни, ценностные установки и реальное сексуальное поведение молодых людей чрезвычайно сильно варьирует в зависимости от национальных традиций, социальной принадлежности, семейного воспитания и прочих условий. Более или менее универсальной тенденцией современного общества является растущая эмансипация молодежи из-под власти родителей и более свободное, рациональное, светское отношение к вопросам пола. Но как преломляется эта общая тенденция и порождает ли она болезненные явления, зависит от конкретных условий.

Социологические исследования показывают известную неопределенность норм сексуального поведения. Возьмем, например, проблему добрачных связей. Христианская мораль определенно осуждает подобную практику. Но это осуждение всегда содержало изрядную долю лицемерия, так как моногамия для мужчин была чисто формальной. Теперь положение изменилось. Факты свидетельствуют о более терпимом отношении к добрачным связям. Однако степень этой терпимости не одинакова.

По данным анкеты, проведенной нашим аспирантом С.И. Голодом (500 студентов ленинградских вузов), 52,4% мужчин оправдывают добрачные связи, 15,3% осуждают и 32,3% относятся безразлично. У женщин соответствующие цифры составляют 36,4, 27,6 и 36,0%.

В выборке С.И. Голода добрачные связи имели 88% мужчин и 46% женщин. Возраст начала активной половой жизни распределился так: мужчины до 16 лет - 9%, 16-18 лет - 45%, 19-21 год - 34%, 22-24 года - 11%, старше - 1%; женщины до 16 лет - нет, 16-18 лет - 27%, 19-21 год - 42%, 22-24 года - 30%, старше - 1%.

Эти цифры, несомненно, выражают некоторую статистическую тенденцию, которую нельзя не учитывать, обсуждая проблемы полового воспитания. Но значение их не следует преувеличивать. Во-первых, эти данные не репрезентативны. Половая мораль в большом городе значительно терпимее, чем в деревне. То, что верно в отношении ленинградских студентов, может быть совершенно неверно применительно к другим группам молодежи. Во-вторых, за средними цифрами скрываются важные качественные различия. Нужно быть безнадежным ханжой, чтобы не видеть разницы между случайными связями с несколькими случайными партнерами и интимными отношениями любящей пары, предваряющими оформление брака. Статистически и то, и другое подпадает под влияние добрачной связи, однако социальное и моральное содержание этих отношений разное.

Более раннее половое созревание и, соответственно, раннее начало половой жизни само по себе не определяет характера этой жизни и ее общественных форм. Здесь многое зависит от системы общественных отношений, в которые включен человек, и его нравственно-психологического настроя. В.И. Ленин недаром, критикуя буржуазную теорию "свободы любви", требовал уточнить, о какой свободе идет речь. Одно дело - свобода от корыстного расчета, родительского запрета или обывательских пересудов. Другое дело - свобода от серьезности в любви, от ответственности за свое сексуальное поведение, от глубокого чувства вообще.

Буржуазные авторы, описывающие так называемую "сексуальную революцию XX в.", часто смешивают эти два аспекта, выдавая нравственную дезорганизацию капиталистического общества за нечто всеобщее, универсальное. Но для этого нет никаких оснований. Разрушение моногамии, основанной на частной собственности, и трудности, связанные с рождением новой половой морали, никоим образом не означают отказа от гуманистических принципов в отношениях между полами вообще. Наряду с фактами явной половой распущенности, обусловленной крушением старых моральных норм, социологические исследования на Западе показывают, что в сознании молодежи живет идеал яркой романтической любви, в свете которого низшие, лишенные индивидуальной окраски формы половой близости (случайные связи, связи с проститутками и т.п.) воспринимаются как неудовлетворительные. Тем более следует сказать это о советской молодежи, растущей в атмосфере гуманизма и уважения к человеку. Из 500 брачных пар, заполнивших анкету А.Г. Харчева, 76,2% считали главным условием прочного и счастливого брака любовь или любовь вместе с общностью взглядов, доверием, искренностью, дружбой и т. д., 13,2% - равноправие и уважение, 4% - любовь и жилплощадь, 1,6% - любовь и материальные блага, 0,6% - наличие детей, 0,2% - "реальные взгляды на жизнь", остальные 4,2% не дали никакого ответа44. Любовь представляет собой для большинства молодых людей высший критерий как брака, так и сексуальной жизни вообще.

Но, может быть, это - всего лишь пережиток патриархальных нравов, обреченный отмереть по мере дальнейшего роста цивилизации? Это не риторический вопрос. Его всерьез задают некоторые американские авторы. Тенденции развития современной половой морали невозможно оценить, не рассмотрев, хотя бы кратко, проблему соотношения человеческой сексуальности и романтической любви.

В обыденном сознании, да и в науке, разграничивают элементарное половое влечение (секс) и индивидуальную половую любовь (иначе ее называют романтической любовью). Разграничение это правомерно. Сексуальность как биологическое явление составляет необходимое, но далеко не достаточное условие индивидуальной любви. Однако в западной культурной традиции, начиная с христианства, любовь и секс не просто разграничиваются, но и противопоставляются друг другу. Существуют даже два различных термина для обозначения любви: греческое "эрос" выражает стремление к обладанию объектом, удовлетворению своей потребности в нем; библейское "агапе" выражает стремление служить объекту, раствориться в нем, выйти за рамки собственного Я. Выросшее на базе христианства моральное сознание оторвало половую любовь от ее психофизиологической основы. В отличие от полнокровных, человечных образов художественной литературы, "истинная любовь" в понимании моралистов предельно дематериализована, превращена в возвышенный, но крайне абстрактный идеал. У одних "истинная любовь" характеризуется прежде всего необычайной интенсивностью, у других - длительностью "вечная любовь", у третьих - альтруизмом, у четвертых - таинственностью. Все, что не подходит под данную модель, - а чувства людей неизбежно различны и по своей интенсивности, и по своей устойчивости, и по другим показателям, - пренебрежительно третируется как "низменное", "ненастоящее" и т. п.

Романтический идеал любви глубоко пропитал общественное сознание, он и поныне остается главным критерием нравственных оценок в сфере сексуального поведения. Однако его социально-психологическое значение внутренне противоречиво. С одной стороны, идеал "высокой любви" стимулирует нравственное совершенствование личности, порождает у нее стремление к высшим формам подлинно человеческого общения. Маркс недаром писал, что развитие индивидуальной половой любви - мерило того, насколько "естественное поведение человека стало человеческим", "в какой мере сам он, в своем индивидуальнейшем бытии, является вместе с тем общественным существом"45. С другой стороны, абсолютизация черт "идеальной любви", при игнорировании многообразия ее реальных форм, порождает опасный разрыв идеала и действительности. Сопоставляя собственный опыт с ригористическим идеалом, индивид не всегда улавливает их внутреннюю связь. Отсюда болезненное разочарование в себе, ощущение собственной неполноценности (так как его чувства оказываются "не на уровне" идеала), либо не менее болезненное разочарование в идеале ("никакой любви вообще не бывает, есть только физиологическое влечение").

Многие буржуазные авторы прямо объясняют романтическую любовь наивной и вредной иллюзией, которая возникает вследствие социального торможения полового влечения и "сексуальной переоценки объекта". Практически это означает, что любые формы сексуальности должны быть признаны равноценными, а моральные нормы, регулирующие отношения полов, - произвольными.

Однако эта точка зрения несостоятельна. Как в истории человечества индивидуальная половая любовь явилась результатом длительного социального развития и примитивизация ее была бы шагом назад, так и у отдельного индивида она созревает наряду с другими его личностными качествами. "Любовь не может быть выращена просто из недр простого зоологического полового влечения. Силы "любовной" любви могут быть найдены только в опыте неполовой человеческой симпатии. Молодой человек никогда не будет любить свою невесту и жену, если он не любил своих родителей, товарищей, друзей. И чем шире область этой неполовой любви, тем благороднее будет и любовь половая"46, - писал А.С. Макаренко.

В процессе полового созревания у подростка появляются (и постепенно осознаются как таковые) определенные эротические потребности. Но чувства подростка как бы раздвоены. Его эротическая потребность и потребность в духовной близости с другим человеком еще не слиты в одно: первая направлена на существо другого пола, вторая фиксируется обычно на сверстнике собственного пола, с которым подростка сближают общие переживания (в том числе и сексуальные); недаром юношеская дружба отличается такой высокой степенью интенсивности и эмоциональности. Представления подростка о любви, предвосхищающие действительный опыт, тоже противоречивы. С одной стороны, он мечтает о возвышенной, чистой любви, с которой не ассоциируется ничто низменное, мелкое. С другой стороны, телесная, физическая сторона любви, секс, представления о которой почерпнуты большей частью из пошлых анекдотов и "подкреплены" опытом мастурбации, кажется хотя и заманчивой, но грязноватой. Недостаточно квалифицированные лекции и беседы на моральные темы, которые не показывают процесса очеловечения полового чувства, а ограничиваются констатацией того, что, "с одной стороны", есть половое влечение, а с другой стороны - романтическая любовь, только закрепляют этот дуализм, в свете которого любовь оказывается лишь красивой иллюзией, морально-психологической надстройкой над низменным по сути своей биологическим влечением. Эти рассуждения, в сущности, представляют собой всего лишь вариацию на старую тему о "божественной любви" и "плотском грехе". Между тем суть (и основная трудность) сексуального созревания личности состоит именно в преодолении (психологическом и практическом) этого дуализма.

Психофизиологическая (а не только моральная!) реальность, посюсторонность индивидуальной любви, с ее напряженностью, яркостью и драматизмом, доказывается не морализирующими фразами, а строгим научным анализом самой физической стороны любви.

В этой области многое еще не ясно. Сексология как наука возникла только в XX в., и многие разделы ее пока что носят описательный характер. Велики и трудности теоретического порядка. Но одно представляется бесспорным: степень удовлетворенности, получаемой субъектом в процессе его сексуальной деятельности, находится в прямой зависимости от степени его эмоциональной вовлеченности, глубины и яркости его собственного чувства. "Любовь и секс не одно и то же, но вопреки утверждениям некоторых психологов ...не может быть секса без любви. Сексуальный контакт будет переживаться как приятный в той степени, в какой в нем присутствует любовь или нежные чувства"47, - пишет А. Лоуен в "Энциклопедии сексуального поведения".

Половая любовь, пишет американский ученый Э. Эриксон, это "совместные поиски разделенной идентичности, совместной проверки себя путем обнаружения себя, растворившись в другом"48. "Зрелая генитальность" включает в себя, по Эриксону, "1) совместность оргазма, 2) с любимым партнером, 3) другого пола, 4) с которым человек может и хочет делить взаимное доверие, 5) с которым он способен и хочет регулировать циклы: а) труда, б) продолжения рода, в) отдыха, 6) с тем, чтобы обеспечить потомству также все стадии благоприятного развития"49.

Таким образом, не только социальная зрелость личности предполагает зрелость половую и соответствующую сексуальную адаптацию, но верно и обратное: зрелая сексуальность предполагает зрелость социально-психологическую, к которой человек приходит не сразу, а в итоге длительного развития и взаимодействия с другими людьми.

Разумеется, здесь нет полного соответствия. Развитие человеческой личности противоречиво и полно диспропорций. Эриксон недаром называет свою схему утопией, подчеркивая трудность ее реализации. Дело не только в том, что стадии сексуального и социального развития могут отставать друг от друга во времени. Нередко человек, искалеченный неправильным воспитанием, оказывается вообще неспособным к глубокой и всеобъемлющей любви, и эта сторона его жизни поневоле ограничивается менее совершенными формами, что, однако, не мешает ему быть полезным членом общества и добиваться выдающихся успехов в избранной сфере. Равным образом "талант любви" (не физиологическая потенция, а именно способность к большому и яркому чувству) иногда бывает единственным и исключительным даром, подчиняя себе все прочие свойства индивида. Мы ничего не знаем о широте общественно-политических горизонтов Джульетты, но эта 14-летняя девочка символизирует для нас всю красоту романтической любви. Люди - разные, их нельзя равнять под один ранжир и травить за дисгармоничность, жертвами которой они сами, не сознавая того, являются. Но стремиться к гармонии необходимо, и это стремление старшие передают младшим.

Юность и проблема самоопределения

Юноша во многих отношениях уже является взрослым. Расширяется круг и изменяется характер его деятельности и выполняемых им ролей. Хотя ведущей деятельностью старшего школьника остается учеба, ее мотивы существенно меняются, приближаясь к мотивам трудовой деятельности взрослого. Так, по данным Л.И. Божович и ее сотрудников50, первый этап школьного обучения (I-II классы) характеризуется стремлением школьника к учению как к социально-значимой деятельности, которая вводит его в мир новых отношений, само содержание учебы еще не осознается. На втором этапе (III-VII классы) учеба является для школьника прежде всего средством завоевать определенное место в коллективе сверстников, заслужить репутацию хорошего ученика.

Наконец, на третьем, завершающем этапе (старшие классы) ведущим мотивом учения становится ближайшее будущее, получение знаний для будущей профессии. Юноши уже серьезно задумываются о выборе специальности и жизненного пути. Все большее значение приобретают и непосредственно трудовые мотивы либо как дополнение учебной деятельности (производственное обучение в школе), либо как главный вид деятельности (у рабочей молодежи).

Быстро расширяется и круг общественно-политических ролей и обязанностей: в 14 лет подросток вступает в комсомол, в 16 - получает паспорт, в 18 - избирательное право. Расширяются мировоззренческие горизонты личности. 16-летние юноши уже не просто следят за текущими событиями, но рассматривают общественно-политические процессы, происходящие в мире, как часть своей собственной жизни. Их живо волнуют и успехи коммунистического строительства в нашей стране, и то, что происходит за рубежом. Они хотят быть не просто очевидцами, но активными участниками исторических событий. Юноша обнаруживает гораздо большую зрелость и самостоятельность в своих оценках и самооценках, нежели подросток. Он уже четко формулирует обобщенные критерии моральных и иных оценок, выясняя связь данного частного случая или поступка с общими чертами личности.

Это сказывается и на характере самосознания: в юношеских самохарактеристиках ясно прослеживается осознание себя как субъекта общественной деятельности в коллективе. При этом, как отмечает А.Л. Шнирман, "у старших школьников более общие формы самосознания развиваются не после более частных его форм, а одновременно с ними или даже опережая их"51. Воспитываясь в общей морально-политической атмосфере советского общества, юноша не только ставит свою честь как гражданина выше интересов частного первичного коллектива, но и осознает одно независимо от другого. Это очень важный момент. Если ребенок сознает общее только через доступные ему единичные отношения, то юноша уже способен мыслить широкими общественными категориями.

Самосознание и жизненные цели молодежи четко отражают идеологию и ценностные ориентации окружающего общества. Известные американские социальные психологи М. и К. Шерифы пишут, резюмируя результаты большого исследования: "Ценности и стремления, свойственные молодежи во всех сферах, отражают образ индивидуального успеха в Америке, каким он вырисовывается в магическом мире телевидения, фильмов, газет, журналов и популярных книг. Ингредиентами этого образа являются удобные жилища, машины, красивые платья, свободные деньги, досуг и развлечения. Независимо от своих нынешних условий (среди обследованных были и бедняки. - И.К.), большинство молодежи более разборчиво и более точно, вплоть до мельчайших деталей, представляет сорт автомобилей, которые они хотят иметь сейчас и в будущем, нежели выбор своего жизненного дела"52. Эта установка, рожденная действительностью буржуазного общества и соответствующим стилем воспитания, резко контрастирует с духовным обликом советской молодежи.

Многочисленные социологические исследования и опросы, проводившиеся в последние годы, убедительно подтверждают факт высокой идейной целеустремленности советской молодежи и ее уверенности в собственном будущем53. И, что не менее важно, за исключением ничтожного меньшинства, цели, которые ставит перед собой молодежь, не являются узкоэгоистическими; смысл жизни усматривается в труде для людей, в решении неразрешенных задач, в создании новых, высших форм человеческих отношений.

Жизнерадостность, бодрость и оптимизм советской молодежи не означают, что жизнь ее бесконфликтна и противоречия ее развития - только идиллическая "борьба между хорошим и еще лучшим". У нее немало сложных проблем, в том числе и таких, которые далеко не покрываются привычной формулой о пережитках капитализма в сознании людей.

Ребенок более или менее пассивно усваивает даваемые ему роли. Положение юноши гораздо сложнее. Его сфера общения, познания и деятельности расширяется, он осознает свою принадлежность уже не только к семье и какому-то конкретному коллективу, но сталкивается с широким кругом общественных отношений. Юноша обнаруживает, что люди думают и ведут себя по-разному, что даже их идеалы далеко не одинаковы. Это побуждает его критически оценивать и переоценивать и себя самого, и все окружающее. Юноша страстно жаждет "найти себя", "стать самим собой". Но что значит "найти себя"? В каком-то смысле человек всегда является самим собой и просто физически не может стать кем-то другим. Тем не менее эти "поиски себя" не бессмысленны. Речь идет о раскрытии своих реальных, но до сих пор невыявленных возможностей. Найти себя - значит, найти свое место в жизни, выбрать из громадного множества возможностей и форм деятельности те, которые максимально соответствовали бы твоей индивидуальности.

В современном обществе это довольно сложно. Сложно именно потому, что оно предоставляет гораздо большую свободу выбора, чем общество, скажем, феодального типа. Там жизненный путь человека в своих основных чертах заранее предопределен существующей социальной структурой и традицией. В профессиональной сфере юноша, как правило, наследует занятия своих родителей. Его социальные стремления ограничены рамками сословной принадлежности. Невесту ему выбирают родители, часто задолго до его возмужания и совершенно независимо от его личных склонностей и симпатий. Вырваться из этой социальной скованности и даже осознать ее как таковую мог только человек выдающийся.

Современное общество несравненно более мобильно. Пределы, в которых индивид имеет возможность выбора, значительно расширились. Это касается и выбора профессии, и выбора жены, и выбора образа жизни. И, что не менее важно, психологические горизонты человека в век книгопечатания и массовых коммуникаций уже не ограничены рамками его непосредственного окружения. Его стремления, к добру ли, к худу ли для него, могут существенно выходить за пределы его фактических материальных и социальных возможностей.

Все это, несомненно, прогрессивно. Большая свобода выбора, меньшая социальная скованность способствуют формированию более гибкого социального характера, обеспечивают большее разнообразие индивидуальных вариаций. Но оборотной стороной этого прогресса является психологическая трудность процесса идентификации. Очень велик выбор возможных путей, и решать должен сам человек. Но только практически, в ходе самой деятельности выяснится, подходит она человеку или нет. Если я никогда не пробовал рисовать, откуда узнаю я, есть ли у меня талант художника? А ведь все формы деятельности испробовать невозможно. У человека могут быть задатки многих способностей и дарований. Например, Р. Вагнер обладал одновременно музыкальным и литературным талантами, Пушкин и Шевченко, помимо поэтического дара, были незаурядными художниками, композитор Бородин был крупным химиком. Как же выбирать? Даже многие талантливые люди не сразу "находили себя". Так, из тысячи выдающихся американцев меняли свою профессию 16%, в том числе 37% - более одного раза, а 20% - свыше двух раз54.

К тому же самоопределение есть одновременно и самоограничение. Школьник в профессиональном отношении еще никто, "чистая потенция". Он может быть и слесарем, и врачом, и космонавтом. Выбор специальности делает человека чем-то определенным, он получает определенную сферу деятельности, в которой предметно реализуются его силы и способности. Но это означает вместе с тем отказ от многих других видов деятельности. И, хотя это совершенно в порядке вещей, сделать этот ответственный и самоограничивающий выбор отнюдь не просто.

Юность - это период своего рода "ролевого моратория", когда человек может "примерять" различные социальные роли, не выбирая еще окончательно. Юноша во всех сферах жизни стоит перед выбором. Он должен выбрать себе род трудовой деятельности. Он должен выбрать себе спутницу жизни. Он должен определить свой нравственный идеал, выработать определенный образ жизни и т. д. и т. п. Разумеется, все это он делает не один. Его реальный выбор, да и сами его стремления, сознает он это или нет, в огромной степени определяются предшествующим воспитанием и влиянием окружающих людей, социальной средой. И тем не менее, этот выбор труден, он неизбежно рождает раздумья, сомнения и колебания, столь характерные для юношеского возраста. Не случайно именно в этом возрасте с особой остротой ставится вопрос о смысле жизни. Юноша жадно ищет формулу, которая бы позволила ему разом осмыслить и собственное существование, и перспективы развития общества. Но где взять такую формулу?

В поисках смысла жизни

Марксистско-ленинская философия и этика формулируют объективный критерий оценки жизни и деятельности индивида с точки зрения общественных интересов. Социальная ценность человека определяется тем, насколько его деятельность способствует прогрессу всего общества. Поскольку человек - существо общественное, его личное счастье тоже зависит от этой деятельности. Чем больше человек дает людям, тем богаче он сам как личность. Этот общий ответ очень важен, он дает, так сказать, общую мировоззренческую установку. Но из этого общего принципа нельзя логически вывести норму индивидуального поведения. Между тем, задавая вопрос о смысле жизни, человек думает не только о содержании общественного развития как такового, но и о конкретном содержании собственной жизни. Осмысливая собственную жизнь, человек ищет ответа не только на вопрос об объективном, общественном значении своей деятельности, но и о ее субъективном смысле, о том, что значит эта деятельность для него самого, насколько соответствует она его индивидуальности. Если взять сферу трудовой деятельности (которая, разумеется, далеко не исчерпывает человеческой жизни), то речь идет не столько о профессии, сколько о призвании.

Каково мое место в общей борьбе, в какой именно деятельности в наибольшей степени раскроются мои индивидуальные способности? На этот вопрос нет и не может быть общего ответа, его нужно выстрадать самому, к нему можно прийти только практическим путем, ибо общественно полезная деятельность многообразна, и заранее, не зная человека, нельзя сказать, где он принесет наибольшую пользу. Да и жизнь человека слишком многогранна, чтобы можно было исчерпать ее каким-то одним видом деятельности, как бы он ни был важен. Мало, чтобы деятельность была общественно полезна; нужно, чтобы она удовлетворяла самого человека, чтобы она соответствовала, пусть не полностью, но в главных чертах, его личному идеалу. Между тем вопрос о смысле жизни, в той мере, в какой он является рефлексией личности на самое себя, есть психологический симптом определенной неудовлетворенности. Когда человек целиком поглощен каким-то делом, он обычно не спрашивает себя, имеет ли это дело смысл. Такой вопрос просто не возникает. Рефлексия, критическая переоценка ценностей, наиболее общим выражением которой и является вопрос о смысле жизни, психологически, как правило, связана с какой-то паузой, вакуумом в деятельности или в отношениях с другими людьми. И именно потому, что проблема эта по самой сути своей практическая, удовлетворительный ответ на нее может дать только деятельность.

Сказанное не означает, конечно, что рефлексия, самосознание - это какое-то "излишество" человеческой психики, функция конфликтной ситуации, от которой нужно, по возможности, избавляться. Отнюдь нет! Такая точка зрения при последовательном ее развитии привела бы к воспеванию животного по своей сути образа жизни: счастье в том, чтобы полностью раствориться в деятельности, не задумываясь о смысле самой деятельности. Способность отличать себя как деятеля от процесса и продуктов своей деятельности - одна из главных особенностей человека. Без этого нет ни свободы, ни человеческой индивидуальности. Критически оценивая свой жизненный путь и свои отношения с окружающим миром, личность возвышается над непосредственно данными условиями, осуществляет сознательный выбор социальных ролей. И выбор этот состоит не только (и даже не столько) в том, кем быть в рамках существующего разделения труда, сколько в том, каким быть. Не случайно проблема идентификации осмысливается и переживается юношей прежде всего как моральная проблема.

Но юношеское отношение к миру еще весьма субъективно. Юноша не имеет таких глубоких и многочисленных корней, которые связывают с окружающим миром взрослого человека. Его сознательные связи с миром только налаживаются. Поэтому он часто не осознает своей зависимости от окружающих или воспринимает ее как некую досадную помеху собственной свободе; нередко он пытается "найти себя" не в практической трудовой деятельности, а путем углубленного самоанализа. В определенных дозах такого рода критический самоанализ необходим и полезен. Но возможности его весьма ограничены. Человек может объективно судить о себе только по результатам своей деятельности. Я преодолел определенные трудности, следовательно, у меня есть сила воли. Я проявил мужество в опасной ситуации - значит, я не трус. Практическая деятельность одновременно и проверяет качества личности, и формирует их (подобно тому, как физические упражнения показывают сегодняшний предел ваших физических возможностей и одновременно расширяют их). Попытка же определить свои возможности помимо повседневной деятельности порождает совершенно иллюзорные представления, это удел слабых и неприспособленных людей.

Юноша, с его ограниченным жизненным опытом, фактически не знает сам себя. Его самоанализ чаще всего сводится к сопоставлению присущего ему идеала с какими-то чертами своего реального Я, как он их себе представляет. Но его идеальное Я, возникшее на основе предшествующего воспитания, еще критически не выверено, а представления о реальном Я часто смутны и иллюзорны. Отсюда - крайняя неустойчивость юношеской самооценки и ее внутренняя противоречивость. Известно, как часто уживаются в этом возрасте внешняя самоуверенность и даже агрессивность с внутренней неуверенностью в себе и чувством своей неполноценности.

Эта противоречивость юношеского самосознания выражена в характерных стихах одного школьника:

В нас столько всякого напихано,
О нас такое понаписано,
В нас столько всякого наносного,
В нас столько всякого ненужного,
В нас столько всякого наружного,
В нас столько всякого нарочного,
В нас столько всякого хорошего...
А люди ходят и не верят нам...
Они большие и сухие,
Они гуляют, как по берегу,
Вокруг бушующей стихии,
В нас все неведомо и утренне,
И все уносит и приносит...
Весной бывают реки мутными,
Чтоб стать прозрачными под осень.

Для юношеской психологии больше всего характерен порыв, выраженный последовательно в моторных (двигательных) реакциях, аффективных состояниях и интеллектуальных стремлениях. Пожилые люди, говоря о времени, обычно выбирают метафоры, подчеркивающие скорость: бегущий вор, скачущий всадник и т. п. У юношей, напротив, преобладают статические образы: дорога, ведущая в гору, спокойный океан, Гибралтарская скала55. Это понятно: у молодых много времени впереди, как бы ни бежало оно, им кажется, что жизнь идет слишком медленно.

Как замечает автор лучшей советской книги по юношеской психологии В.Е. Смирнов56, реальные объекты юношеского порыва изменяются. Сначала (у подростка) этот порыв носит характер смутного влечения, без ясно очерченной цели. Подросток испытывает безграничность желаний, смутную неудовлетворенность всем существующим миром, который он хотел бы изменить, но как именно и даже в каком направлении - он сам не знает. Эта "глобальная" неудовлетворенность действительностью ("мировая скорбь") рождает своеобразный мир юношеской мечты. В сознании ребенка еще нет резкой грани между вымыслом и действительностью. У подростка, сталкивающегося с ограниченностью своих возможностей, эта грань появляется, и очень четко. Но реализовать свои стремления в деятельности он еще не умеет, да и сами стремления еще не выкристаллизовались. Отсюда - распространенное в 14-16 лет переживание действительности как препятствия, как границы собственного Я, которое сосредоточивается теперь прежде всего в мечте.

Именно в мечте осуществляется первая внутренняя дифференциация объекта юношеского порыва как стремления к любви, нравственному подвигу или общественной деятельности. Юношеская мечта - важнейший механизм формирования ценностных ориентаций личности. Она создает многочисленные "прожективные ситуации", в которых человек вырабатывает свое отношение к самым различным жизненным фактам и явлениям. Лишь на этой основе происходит дифференциация внешних объектов, т.е. возникает признание к определенному виду труда, любовь к конкретной девушке (а не к образу женственности вообще), складывается определенный стиль жизни и поведения.

Идеал и действительность

Романтизм и стремление к идельному делает молодежь особенно отзывчивой на любые начинания, требующие напряжения сил, подвига, героизма. Это создает благоприятные возможности для воспитания высоких нравственных идеалов, непримиримости к злу, самоотверженности и смелости. Но эта медаль тоже имеет оборотную сторону. Во-первых, стремление к необычному, яркому может пойти и по социально вредным каналам (озорство, хулиганство, как средство продемонстрировать свою "смелость" и "оригинальность"). Во-вторых, юношеский максимализм, завышенность оценок и притязаний часто мешает правильному, трезвому пониманию действительности. Юноша иногда долго не может освободиться от подростковой односторонности, нетерпимости, категоричности. В свете завышенного, нереалистического идеала любая действительность может казаться мрачной, и это не только не стимулирует деятельности, но даже подавляет ее, рождая настроение пессимизма, отчаяния, безысходности.

Это весьма серьезная проблема. Речь идет об отношении не только к отдельным людям, но и к жизни вообще.

Юноша, только вступающий в жизнь, еще не сознает себя хозяином общественных отношений, да, по правде, он и не является еще таковым. Чтобы стать подлинным хозяином жизни, нужно сначала научиться жить, работать, найти соответствующий вид деятельности, т.е., иначе говоря, стать взрослым. Поэтому его социальная активность нередко принимает прежде всего форму социальной критики: рассматривая общественные отношения как бы со стороны и забывая, что сам он тоже продукт этого общества, юноша склонен фиксировать внимание главным образом на том, что его не удовлетворяет, что не соответствует его идеалу.

Сама по себе эта неудовлетворенность действительностью вполне естественна и исторически оправданна, она является предпосылкой творческой преобразовательной деятельности. Если бы какое-то поколение вдруг оказалось полностью удовлетворенным унаследованными условиями жизни, это означало бы конец развития, конец прогресса. Но беда в том, что эта юношеская неудовлетворенность жизнью очень часто имеет, во всяком случае на первых порах, весьма абстрактный и субъективный характер, здесь нередко проявляется тот же негативизм, что и в личных отношениях со старшими, с родителями. Максимализм в требованиях и оценках мешает трезвому пониманию социальных проблем.

Юноша рассматривает жизнь с точки зрения сложившегося у него общественно-политического и нравственного идеала, и когда он обнаруживает несоответствие идеала и действительности, ему кажется, что как его идеал, так и его собственная личность не признаны миром. Но любые человеческие идеалы сами являются продуктом общественного развития. Идеалы передовых общественных классов выражают прогрессивную тенденцию развития общества, и именно поэтому они играют такую большую историческую роль. Но за реализацию таких идеалов нужно бороться, работать, действовать совместно с другими людьми, а не предаваться маниловским мечтам или романтическим настроениям "мировой скорби". То есть эта проблема, как и проблема индивидуального самопознания, решается не созерцанием, а деятельностью.

Пока человек не нашел себя в практической деятельности, она может казаться ему мелкой и незначительной. Это психологическое состояние формирующейся личности очень хорошо описал Гегель: "До сих пор занятый только общими предметами и работая только для себя, юноша, превращающийся теперь в мужа, должен, вступая в практическую жизнь, стать деятельным для других и заняться мелочами. И хотя это совершенно в порядке вещей, - ибо, если необходимо действовать, то неизбежно перейти и к частностям, - однако для человека начало занятия этими частностями может быть все-таки весьма тягостным, и невозможность непосредственного осуществления его идеалов может ввергнуть его в ипохондрию. Этой ипохондрии, сколь бы незначительной ни была она у многих, едва ли кому-либо удавалось избегнуть. Чем позднее она овладевает человеком, тем тяжелее бывают ее симптомы. У слабых натур она может тянуться всю жизнь. В этом болезненном состоянии человек не хочет отказаться от своей субъективности, не может преодолеть своего отвращения к действительности и именно потому находится в состоянии относительной неспособности, которая легко может превратиться в действительную неспособность"57.

Разрешение этого противоречия идеала и действительности очень важно, именно здесь раскрывается подлинная суть человеческого характера. Один человек, убедившись, что жизнь сложнее газетной передовой, что наряду с хорошими людьми в ней подчас преуспевают жулики, карьеристы, мерзавцы, спешит отказаться от прежних идеалов. Это типичное поведение приспособленца. Другой, напротив, внутренне верен своему идеалу, но не находит средств для его реализации; по-детски отвергая "мир в целом", он не видит способов его улучшения, пытается замкнуться в одиночестве собственного Я. Как ни различны эти установки психологически, их практический результат один и тот же - отказ от борьбы, капитуляция. Но жизнь нельзя ни "отвергать", ни "принимать" целиком. Ибо она противоречива, в ней всегда идет борьба старого и нового, и каждый, хочет он того или нет, участвует в этой борьбе. Сильный человек не уклоняется от борьбы, и трезвое отношение к действительности не означает приспособленчества. Идеалы, освобожденные от элементов иллюзорности, свойственной созерцательной юности, становятся у него ориентиром в практической деятельности. "Что в этих идеалах есть истинного, сохраняется в практической деятельности; только от неистинного, от пустых абстракций должен отделаться человек"58.

Усиленный интерес к собственному Я, своеобразный эгоцентризм, вызывающий у очень многих молодых людей чувство одиночества и непонятости, вовсе не означает в подавляющем большинстве случаев действительной самоизоляции. Напротив, ни на каком другом этапе человеческой жизни роль коллектива сверстников не бывает так велика, как в юности. И это вполне понятно. Юноша впервые обретает известную автономию от семьи и родителей и ревниво охраняет эту свою "свободу". Но внутренне он еще слаб и несамостоятелен. Только в обществе сверстников он чувствует себя свободно, только в общении с ними он может осознать собственную индивидуальность.

Прежде всего чрезвычайно возрастает значение и расширяются функции дружбы. В IV классе некоторые ребята еще не различают понятий "товарищ" и "друг"; в VI и VII классах такого смешения уже нет; подростки лучше осознают свои отношения друг к другу, чувство дружбы связывается у них с близостью, глубокой общностью значимых переживаний59. Еще больше значение дружбы в юности. Друг становится в буквальном смысле alter ego (другим Я), а потребность в дружбе в ранней юности переживается даже сильнее, чем потребность в любви (которую она отчасти включает в себя). В откровенных беседах с друзьями формируется мировоззрение и нравственные убеждения, проясняются личные жизненные перспективы (самоопределение), осознаются ранее смутные особенности собственной личности (самопознание), совершенствуется самоконтроль (самовоспитание)60. Между друзьями не может быть никаких тайн, их связывает не только понимание, но и чувство.

Мнение друзей становится часто более важным и авторитетным, чем мнение родителей или воспитателей. Так, в одном психологическом исследовании на вопрос: "Чувствовали ли вы когда-нибудь, что вам легче обсуждать вопросы с друзьями, чем с родителями?" "да" ответили 61% мальчиков 11-13 лет, 90% подростков 15-18 лет и 76% мужчин 20-24 лет. У женщин соответствующие цифры составляли - 55, 93 и 72. На вопрос: "Чувствовали ли вы когда-нибудь, что ваши родители понимают вас не так хорошо, как ваши друзья?" положительные ответы составили по трем возрастным группам соответственно: у мужчин - 59, 88 и 77%, у женщин - 54, 89 и 74%61. Таким образом, именно в 15-18 лет близость с друзьями-сверстниками оказывается наибольшей, а с родителями - наименьшей. Отчасти здесь сказывается тяга к самостоятельности, отчасти - неумение родителей (к сожалению, типичное) отойти от авторитарных методов воспитания, вызывающих у подростка чувство протеста (недаром у взрослых детей степень взаимопонимания с родителями снова увеличивается). Но как бы то ни было, сама тенденция сомнений не вызывает.

Формирующаяся личность ищет опору не только в дружбе, но и в слиянии с более широким коллективом товарищей-сверстников. Эта потребность в постоянном общении с другими появляется уже у подростка. Но подросток в большинстве случаев не осознает этого стремления, он просто деятельно "коллективен". Юноша, напротив, выделяет себя из коллектива и в то же время стремится как можно полнее слиться с ним. "Когда сближаешься с коллективом, тебе все дорого в нем: и хорошее, и плохое. Ты себя чувствуешь как молекула в теле: и сам двигаешься, и вместе с этим телом двигаешься" (из сочинения ученика IX класса). В оценке личности сверстника старшеклассником на первый план выступает его отношение к коллективу. С другой стороны, в оценке коллектива решающее значение придается его сплоченности. Причем уровень требований в этом отношении исключительно высокий.

Юношеский коллективизм создает благоприятную психологическую базу для деятельности комсомола и других молодежных организаций, призванных воспитывать и сплачивать молодежь под руководством партии. Но это далеко не автоматический процесс. Свойственная юности тяга к коллективности не предопределяет сама по себе идейную направленность этой коллективности. Коллективность, товарищество часто выступают в глазах молодежи как некая самоцель, а подчеркнутая "независимость" от старших сочетается с жестким конформизмом внутри самих юношеских групп, где действует принцип: "Быть таким, как все". Очень часто не только для подростка, но и для юноши фраза: "Все ребята (девушки) так поступают" - не только оправдывает и обосновывает тот или иной поступок, но и перевешивает любые аргументы морального или логического порядка. Нередко это распространяется не только на моды, где действительно поведение большинства является главным эталоном, но и на более сложные сферы жизни, требующие самостоятельных решений. Быть популярным среди сверстников, заслужить их одобрение - один из важнейших мотивов юношеского поведения. Советские старшеклассники в принципе правильно оценивают "ранг" тех или иных социальных ролей и ставят свои гражданские обязанности, вытекающие из принадлежности к народу, обществу, выше, чем обязанности, связанные с принадлежностью к конкретному коллективу (класс, школа). Однако это осознание иногда остается абстрактным, и в практическом поведении, особенно конфликтном, групповые интересы нередко довлеют над общими.

Мы нередко сталкиваемся с фактами так называемого "ложного товарищества", когда основным, а то и единственным критерием оценки коллектива становится безоговорочная поддержка товарищей, независимо от характера их деятельности. Вероятно, такая безоговорочная идентификация с коллективом и полное подчинение ему естественны как определенная стадия социализации, необходимая для выработки соответствующей дисциплины и т. п. Но тем опаснее, если этот первичный коллектив основывается на ложных принципах. Тогда динамизм юности становится опасной разрушительной силой. Тяга к принципиальности превращается в крайнюю нетерпимость, даже жестокость, а стремление к подвигу вырождается в культ "сверхчеловека". "Чуткость - это свойство слабых и слабовольных людей. А серьезный, деловой и мужественный человек должен быть не чутким, а прямым, холодным, грубоватым и резким!", "Вежливость, приветливость, мягкость? Это угодники и подхалимы так себя ведут!"62 Эти высказывания взяты из сочинений советских старшеклассников, которых никто этому, разумеется, не учил. В них выражается превратно истолкованное стремление к мужественности и силе. Это стремление может стать основой для создания четкой системы дисциплины и ответственности, для выработки здорового коллективного ритма. Прекрасные образцы такого ритма создал у себя в колонии А.С. Макаренко. Но то же самое стремление, если не дать ему правильного направления, может вылиться в организации антиобщественного толка; на этих особенностях юношеского мировосприятия не без успеха играли и играют на Западе фашистские организации, облекающие в "романтические" оболочки свою человеконенавистническую программу.

Отсюда - сложность задачи воспитателя юношества. С одной стороны, воспитатель должен избегать чрезмерной и мелочной опеки, которая лишь вызывает негативизм либо снижает юношескую инициативу, с другой стороны, он не может пустить дело на самотек. Кстати, это касается не только школы, но и молодежных организаций. В.И. Ленин подчеркивал, что "за организационную самостоятельность союза молодежи мы должны стоять безусловно и не только вследствие того, что этой самостоятельности боятся оппортунисты, а и по существу дела. Ибо без полной самостоятельности молодежь не сможет ни выработать из себя хороших социалистов, ни подготовиться к тому, чтобы вести социализм вперед"63. И одновременно Ленин говорил о необходимости постоянного партийного руководства молодежью, принципиальной критики ее ошибок, "стараясь исправлять их постепенно и путем преимущественно убеждения, а не борьбы"; "льстить молодежи мы не должны"64.

Воспитатель должен ясно понимать, что основным механизмом формирования личности подростка и юноши является первичный коллектив сверстников, и обеспечить надлежащий "коллективистский" настрой личности, и одновременно учить самостоятельности и критическому отношению к коллективу, в свете более общих социальных и нравственных критериев.

Что такое социальная зрелость?

Юность - последний этап подготовки к жизни и одновременно начало самостоятельной сознательной жизни. Переход от нее к зрелости обычно постепенен и незаметен. Меняется основной вид деятельности - им постепенно становится труд, подчиняющий себе учение. Чувство принадлежности, ранее связанное преимущественно с группой сверстников, расширяется до полной гражданской зрелости, включающей в себя целую систему социальных ролей. На основе накопленного жизненного опыта более реалистической становится самооценка и более устойчивым и емким - самосознание в целом.

Зрелая личность - это личность, которая активно владеет своим окружением, обладает устойчивым единством личностных черт и ценностных ориентаций и способна правильно воспринимать мир и себя65.

Это определение приблизительно верно схватывает суть дела. Но оно требует и некоторых уточнений. Я уже говорил, что образы юноши и взрослого имеют смысл только в соотнесении друг с другом. Личность всегда представляет собой некую устойчивую структуру и в то же время текучий, незавершенный процесс. Но в анализе акцентируется либо одно, либо другое. Когда мы говорим о юности, мы акцентируем в ней порыв, стремление, незавершенность. Зрелость же ассоциируется с ясностью, спокойствием, определенностью. Такое противопоставление, несомненно, имеет под собой реальную почву. Но нередко, особенно в обыденном сознании, оно абсолютизируется. Если юность мыслится как порыв, то зрелость выступает скорее как состояние. "Стать взрослым" - значит, укорениться в жизни, обрести устойчивое положение, приспособиться к окружающей среде и т. п. Педагогический образ взрослого как человека, лишенного противоречий и сомнений, имеющего готовые ответы на все вопросы, невольно приобретает черты самодовольства, застойности, неподвижности. Тем самым он становится портретом скучного обывателя, духовная жизнь которого значительно беднее юношеской жизни с ее драматизмом, пусть даже несущим в себе неизбежность разочарований, и подражать ему не хочется.

Но насколько правомерно такое противопоставление? Конечно, имеется немало людей, у которых юношеские порывы с возрастом увядают, заплывают жирком, и стремления не выходят из рамок обыденности. Но это далеко не всеобщее правило. Субъективно возрастные различия наиболее ярко выявляются в типе временной перспективы. Юноша живет будущим, для него настоящее - только подготовка к другой, "подлинной" жизни, которая придет позже. Эта особенность юношеского сознания облегчает переживание неприятностей (а, все еще впереди, все можно исправить!), но с нею же связано и недостаточное чувство ответственности. Зрелость наступает тогда, когда человек осознает иллюзорность такой ориентации, понимает, что жизнь не знает черновиков, что будущее - это то, что ты сам создаешь своей сегодняшней деятельностью. Эта перестройка перспективы иногда бывает весьма драматической. Индивид обнаруживает, что и его возможности, и его способности ограниченны, что наивно ждать от будущего чуда, что мир невозможно переделать по прихоти собственной фантазии. Но именно это разочарование, снятие чар, которые мешали видеть мир в его действительности, побуждает зрелого человека к деятельности. Будущее перестает быть чудом, которое само принесет желаемое, оно становится потенцией сегодняшней действительности, сегодняшних усилий. Вопрос, однако, заключается в том, что один человек приспосабливается к действительности, а другой пытается ее видоизменить. Обыватель живет в "данном" ему мире, творец же, революционер, создает свой собственный мир. Очень хорошо сказал В.Э. Мейерхольд: "У одних вид пропасти вызывает мысль о бездне, у других - о мосте. Я принадлежу ко вторым".

Внутренний мир взрослого человека сложнее и суровее, чем мир юноши; у него меньше иллюзий, его взгляд на мир строже, а выражение чувств сдержаннее. Но он отнюдь не беден и не статичен. Самоопределение личности не заканчивается с юностью, оно продолжается всю жизнь. В каждый момент человек принимает решение, выбирая тот или иной образ действий, и сознание того, что этот выбор нельзя "переиграть" и что он затрагивает не только тебя, но и других, придает ему, пожалуй, даже больший драматизм, чем тот, который типичен для юноши с его незрелым негативизмом или не менее незрелой стадностью. Зрелость выступает как некая определенность только по отношению к "неоформленности" юношеского порыва. Взятая в другом ракурсе, она тоже динамический процесс, со своими трудностями и противоречиями. Личность, как и история, всегда остается незаконченной, незавершенной, она есть проекция, творчество, поиск.

Мы уделяем много внимания борьбе против эгоизма и индивидуализма, и это правильно. Но не менее важной задачей является борьба против конформизма, против того, что Эмиль Кроткий называет законом всеобщего тяготения к шаблону. Конформизм иногда кажется просто несовершенной формой коллективизма. На самом деле он вырастает из тех же социальных корней, что и индивидуализм: в основе обоих лежит представление (чаще всего неосознанное) о коллективе как о некой внешней силе. Только в одном случае с этой силой пытаются бороться, а во втором - ей пассивно подчиняются. Люди иногда говорят: "Коллектив не может ошибаться", "Человек, который выступает против коллектива, - эгоист". Но это не только фактически неверно, так как коллектив может стоять и на неверных позициях. Вдумаемся в психологическую сторону дела.

Что значит утверждение: "Коллектив не может ошибаться"? Ведь коллектив - это мои товарищи, включая меня самого. Утверждая непогрешимость коллектива, я утверждаю тем самым свою собственную непогрешимость. Вряд ли кто-нибудь думает так всерьез. Вернее, за этой формулой стоит такое рассуждение: "Коллектив - это не я, и я не могу отвечать за решения коллектива". То есть за психологией конформиста скрывается равнодушный индивидуалист, стремящийся переложить ответственность за свою деятельность на кого-то другого. Он "всегда с коллективом" только потому, что так спокойнее, не нужно ни бороться, ни думать. По ядовитому замечанию Г.К. Лихтенберга, ничто так не способствует душевному спокойствию, как полное отсутствие собственного мнения. Но это спокойствие есть род предательства и по отношению к коллективу, и по отношению к самому себе.

Возьмем нарочито простой пример. Идет комсомольское собрание. В зале 100 человек. Я один из них. Обсуждается персональное дело. Если бы мне предстояло единолично решить судьбу своего товарища, мне было бы очень трудно. Вероятно, я долго сомневался бы, рассматривая вопрос с разных сторон, взвешивая "за" и "против", возможно, мне потребовалось бы дополнительное время и материалы, и даже после принятия решения я бы думал о его возможных последствиях. Но я не один. Нас 100 человек. И я снимаю с себя ответственность, я не думаю, я даже не очень вслушиваюсь в суть дела, я просто полагаюсь на большинство: "Людям виднее". Но каждый из остальных 99 тоже может полагаться на остальных 99, в том числе на меня. В результате единогласно принимается решение, за которое никто индивидуально не несет моральной ответственности. И если потом окажется, что решение было неверным, все со спокойной совестью говорят: "Мы не знали, мы не ведали, мы поверили другим". Коллективность решений без индивидуальной моральной ответственности становится практически, как ни крути, формой коллективной безответственности.

Мы высоко ценим единство - идейное и политическое единство общества, единство международного рабочего движения, единство воли и действий конкретного коллектива. Но единство не отменяет, а предполагает многообразие условий, людей, мнений. Ценно и прочно то единодушие, которое сложилось в процессе совместной деятельности, на основе всестороннего сопоставления различных, часто даже противоположных, точек зрения. И грош цена формальному "единодушию", возникающему из механического подчинения людей "готовой" точке зрения вследствие неумения или нежелания самостоятельно обдумывать вопрос. Такое "единодушие" не выдерживает серьезных испытаний и не стимулирует людей к творческой деятельности.

Уклоняясь от ответственности за свои деяния, человек отказывается тем самым от своей свободы и индивидуальности. Одно неотделимо от другого. Мера свободы есть одновременно мера ответственности.

Боязнь ответственности - стимул уклониться от борьбы. Сознание ответственности - стимул к деятельности. Ответственность, долг перед обществом переживается как ответственность перед самим собой. Конечно, как и всякий другой человек, я могу ошибаться. Поэтому я и не претендую на то, чтобы единолично решать за все общество. Но я не могу уклониться от острых вопросов, я должен серьезно изучить их и, коль скоро у меня сложились какие-то убеждения, отстаивать их перед другими.

Социология и этика - разные дисциплины. Но социологическая концепция личности не может не затрагивать этических проблем. Ибо в поведении личности немаловажную роль играет ее нравственное самосознание, ее представление о том, какой она должна быть. И чем значительнее, активнее, самостоятельнее личность, тем важнее эта сторона дела. Никогда, ни при какой общественной организации индивид не сможет решать за всех остальных. Всегда ему придется считаться и с объективными условиями, и с многообразием человеческих мнений. Никогда он не сможет предвидеть все общественные последствия своих поступков. Но именно поэтому его общественный долг состоит в том, чтобы стремиться к максимальной самореализации, максимальной самоотдаче, независимо от степени успеха и признания со стороны окружающих. Как сказал поэт,

Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженье от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.

Эти строчки, вырванные из контекста, можно истолковать в индивидуалистическом духе: дескать, будь самим собой и не заботься об окружающих. Но поэт говорит как раз о "самоотдаче", которая исключает эгоистический расчет. Человек именно потому должен оставаться самим собой, что только так он может отдать себя людям. Приспособленчество убивает индивидуальность. Служение обществу и самореализация личности в ее подлинном, глубоком смысле - это одно и то же. В одном из рассказов Д. Гранина выведен человек, который все время откладывает выражение собственного мнения "до лучших времен". Сначала он уходит от конфликта с бюрократом-начальником, так как хочет занять более прочную служебную позицию, которая позволит ему сделать много больше. Потом следуют новые компромиссы с совестью, смелость и самостоятельность все откладываются и откладываются. В итоге складывается облик карьериста, у которого собственное мнение существует только, так сказать, для личного употребления, а действует он по принципу "чего изволите?". Но в жизни такие истории кончаются еще трагичнее, чем у Гранина. Самостоятельность суждений не пожизненный дар. Так же, как атрофируются бездействующие мышцы, атрофируется подавляемая индивидуальность. Тот, кто боится собственного мнения и привык следовать во всем чужой указке, рискует в один прекрасный день обнаружить, что у него и нет своего мнения, что он не способен к самостоятельным действиям. У человека только одна жизнь, здесь нет ни черновиков, ни отсрочек, ни пауз. В каждый данный момент ты либо реализуешь, либо отрицаешь сам себя, точнее, разные стороны своего Я. И если ты подавляешь свои лучшие стремления, не удивляйся потом своему душевному оскудению.

"Новая книга" Леонида Мартынова открывается стихотворением "Свобода", где утверждается, что быть свободным - "это значит быть за все в ответе". А заключает ее стихотворение "Голоса"66. В хоре смутных голосов поэт слышит и свой собственный голос:

Мой голос
Этот вот,
Велик он или мал,
Я, не боясь невзгод,
Упорно поднимал;
Его я возвышал, -
О, нет, я не молчал, -
И пусть он не решал,
Но все же он звучал,
Поддержан, заглушен,
То тайный, то прямой,
Каков бы ни был он,
Он мой,
Он мой,
Он мой!

Вероятно, с точки зрения образности стихи могли бы быть и ярче. Но выраженная в них мысль глубока: свобода как ответственность за судьбы всего мира необходимо ведет к утверждению человеческой индивидуальности. А индивидуальность ценна именно тем, что она концентрирует в себе весь мир.

Коммунизм утверждает принцип коллективизма. Но сила коллектива - в богатстве составляющих его индивидов. Рассказывают, что одного профессора спросили: "Что важнее - коллектив или личность?" Разумеется, коллектив, ответил профессор, но лишь в том случае, если он состоит из личностей. Ибо сумма единиц есть число, всегда большее единицы, а сумма нулей всегда равняется нулю.

Примечания

К главе I

  1. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 1. С. 242.
  2. С.Л. Рубинштейн. Принципы и пути развития психологии. - М., 1959. - С. 119-120.
  3. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3. С. 3.
  4. Ю.А. Левада. Социальная природа религии. - М., 1965. - С. 53.
  5. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3. С. 36, 440.
  6. См., напр., Законы, 644 d-e, "Творения Платона", т. XIII. - Петербург, 1923. - С. 42.
  7. В. Шекспир. Полн. собр. соч. в 8 томах, т. 5. - М., 1959. - С. 47-48.
  8. См., напр., T. R. Sarbin. Role theory, in: G. Lindzey (ed.). Handbook of social psychology, vol. I. Reading, Mass., 1954; его же: Theoretical interpretation of psychological change, in: P Worchel and D. Byrne (eds.). Personality change. N. Y., 1964; N. Gross, W. S. Mason, A. W. McEachern, Explorations in role analysis. N. Y., 1958; A. M. Rocheblave-Spenle. La notion de rфle en psychologie sociale. Paris, 1962; R. Dahrendorf. Homo Sociologicus. Fin Versuch zur Geschihte, Bedeutung und Kritik der Kategorie der sozialen Rolle, 5. Aufl. Kцln und Opladen, 1965.
  9. T. Parsons. Au outline of the social system, in: T. Parsons, E. Shils a. o. (eds.). Theories of society, vol. I. N. Y., 1961, p. 42; T. Parsons and R. F. Bales. Family, socialization and interaction process, Free Press, 1955, p. 38.
  10. Весьма интересный анализ теории Парсона и ряда других концепций дает немецкий социолог (ГДР) Эрих Хан. E. Hahn. Soziale Wirklichkeit und soziologische Erkenntnis. Philosophisch-methodologische Aspekte der soziologischen Theorie. - Berlin, 1965.
  11. См. Ю.А. Левада. Сознание и управление в общественных процессах. - "Вопросы философии". - 1966. - №5.
  12. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3. С. 76.
  13. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 4. С. 125.
  14. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3. С. 77.
  15. См. J. M. Yinger. Toward a field theory of behavior. Personality and social structure. - N. Y., 1965, ch. 6.
  16. См. W. Waller. The sociology of teaching. - N. Y., 1932.
  17. См. А.А. Бодалев. Восприятие человека человеком. - Л., 1965.
  18. См. R. K. Merton. Bureaucratic structure and personality, in: R. K. Merton. Social theory and social structure, rev. ed. N. Y., 1957; W. L. Warner a. o. The American federal executive. - New Haven, 1903.
  19. S. Lieberman. The effect of changes in roles on the attitudes of role occupants, in: N. J. Smelser, W. T. Smelser (eds.). Personality and social systems. - N. Y., 1963.
  20. А.Г. Здравомыслов. Проблема интереса в социологической теории. - Л., 1964. - С. 29.
  21. Б.М. Теплов.Современное состояние вопроса о типах высшей нервной деятельности человека и методиках их определения. - М., 1964. - С. 8, 10. См. также Б.М. Теплов. Проблемы индивидуальных различий. - М., 1961.
  22. См. H. J. Eysenck. Biological basis of personality, in: G. Lindzey and C. S. Hall (eds.). Theories of personality: primary sources and research. - N. Y., 1965.
  23. См. M. Rosenberg. Occupation and values. - N. Y., 1957.
  24. См. А.Г. Здравомыслов, В.А. Ядов. Отношение к труду и ценностные ориентации личности. // Сб. "Социология в СССР", т. 2. - М., 1965.
  25. См. E. Goffman. Encounters. Two studies in the sociology of interaction. - Indianopolis, 1961.
  26. Этот вопрос на эмпирическом материале детально разработан Н. Гроссом и его сотрудниками. См. примечание 8.
  27. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 16. С. 40.
  28. С.Л. Рубинштейн. Указ соч., стр. 122-123.
  29. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 20. С. 551.
  30. "Павловские клинические среды",т. II. -М.-Л., 1953. - С. 296.
  31. Ф.В. Бассин. К проблеме бессознательного. // "Вопросы философии". - 1962. - №7. - С. 117.
  32. Там же, стр. 124.
  33. В. Джемс. Научные основы психологии. - СПб., 1902. - С. 135.
  34. См. Ch. H. Cooley. Human nature and the social order. Rev ed. N. Y., 1922.
  35. См. G. H. Mead. Mind, self and society. - Chicago, 1934.
  36. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 23. С. 62.
  37. См. M. H. Kuhn and T. S. McPartland. An empirical investigation of self-attitudes. "American Sociological Review", 1954, vol. 19, p. 68-76.
  38. R. M. Suinn, D. Osborne and P. Winfree. The self-concept and accuracy of recall of inconsistent self-related information, in: G. Lindzey and C. S. Hall (eds.). Theories of personality, p. 505-506.
  39. См. об этом И. Кон. Психология предрассудка (О социально-психологических корнях этнических предубеждений). // "Новый мир". - 1966. - №9.
  40. См. P. E. Secord and C. W. Backman. Social psychology. N. Y., 1964, p. 584 ff.
  41. См. M. Rosenberg. Society and the adolescent self-image. Princeton Univ. Press, 1965, p. 273-275.
  42. В. Джемс. Научные основы психологии. С. 143.
  43. См. L. G. Reeder, G. A. Donohue, A. Biblarz. Conceptions of self and others, in: B. H. Stoodley (ed.) Society and self. A reader in social psychology N. Y., 1962, p. 69-77.
  44. См. "Количественные методы в социологии", гл. VIII. - М., 1966.
  45. Изложено у А.А. Бодалева. "Восприятие человека человеком". - Л., 1965. - С. 49-50.
  46. См. M. Rosenberg. Society and the adolescent self-image.
  47. См. D. Krech, B. S. Crutchfield and E. L. Ballachey. Individual in society. N. Y., 1962, p. 505-507.
  48. См. В.М. Бехтерев и М.В. Ланге. Влияние коллектива на личность. // Сб. "Педология и воспитание" - М., 1928.
  49. S. E. Asch. Studies of independence and conformity: I. A minority of one against a unanimous majority. - Psychological monographs general and applied. 1956, vol. 70, №9.
  50. См. D. Krech, A. S. Crutchfield a. o. Op. cit., p. 508 ff.
  51. См. M. Deutsch and H. B. Gerard. A study of normative and informational social influences upon individual judgment. "The Journal of abnormal and social psychology", vol. 51, November, 1955.
  52. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. - Госполитиздат, 1956. - С. 590.
  53. Там же, стр. 590.
  54. См. D. H. Wrong. The oversocialized conception of man in modern sociology, in: N. I. Smelser and W. F. Smelser (eds.). Personality and social systems.
  55. H. M. Johnson. Sociology. A systematic introduction. London, 1961, p. 22.
  56. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 3. С. 71.
  57. А.С. Макаренко. О воспитании молодежи. - М., 1951. - С. 81-82.
  58. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. С. 591.

 

К главе II

  1. См. P. Worchel and D. Byrne (eds.). Personality change. - N. Y., 1964.
  2. См. R. C. Kuhlen. Personality change with age; ibidem, p. 554.
  3. Цит. по кн. А.Ф. Анисимов. Духовная жизнь первобытного общества. - М.-Л. С. 164.
  4. См. S. N. Eisenstadt. From generation to generation. Age groups and social structure. N. Y., 1964, p. 31-32; J. W. M. Whiting, R. Kluckohn and A. Anthony. The function of male initiation ceremonies at puberty, in: E. E. Maccoby, T. M. Newcomb, R. L. Hartley (eds,). Readings in social psychology, 3 ed. N. Y., 1958; G. Lapassade. L'entrйe dans la vie. Paris, 1963.
  5. См. Т.В. Карсаевская. О некоторых тенденциях физического развития человека в XIX-XX вв. (Обзор литературы). "Архив анатомии, гистологии и эмбриологии". 1964. - №3.
  6. См. В.С. Соловьева. Материалы по половому созреванию подростков Саратова. // "Вопросы антропологии". - 1962. - №11.
  7. Н.М. Данкевич. Сравнительные антропометрические показатели физического развития детей Ленинграда в 1927-1930, 1952-1953 и 1959 годах. // "Вопросы антропологии". - 1963. - №12.
  8. См. Г.А. Слесарев. Методология социологического исследования проблем народонаселения СССР. - М., 1965. - С. 101. Вопрос о причинах и перспективах акселерации является очень сложным и вызывает много споров. Обзор важнейших точек зрения см. В. Властовский. Акселерация - одна из загадок XX века. // "Наука и жизнь". - 1966. - №12.
  9. Этот вопрос подробно освещает Эйзенштадт в вышеназванной книге. Из нее заимствованы и последующие данные.
  10. См.F.H. Tenbruck. Jugend und Gesellschaft. Soziologische Perspektiven. - Freiburg, 1962.
  11. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30. С. 226.
  12. А. Сови. Постарение населения и омоложение общественных институтов. // В кн. "Какое будущее ожидает человечество?". - Прага, 1964. - С. 180.
  13. "Правда", 19 мая 1966 г.
  14. Г.С. Батищев. Деятельная сущность человека как философский принцип. // В сб. "Человек в социалистическом и буржуазном обществе". Симпозиум. Доклады и сообщения. - М., 1966. - С. 254.
  15. См. F.L.K. Hsu (ed.). Psychological anthropology approaches to culture and personality. Homewood, III, 1961; V. Barnouw. Culture and personality. Homewood, III, 1965.
  16. См. B. Berelson and G.A. Steiner. Human behavior. An inventory of scientific findings. N.Y., 1964, p. 63-85.
  17. Цит. по кн. А.Г. Харчев. Брак и семья в СССР. - М., 1964. - С. 270.
  18. "Народное хозяйство СССР в 1965 г.". Статистический ежегодник. - М., 1966. - С. 564.
  19. Там же.
  20. См. T. Sarbin. Role theory, in: G. Lindzey (ed.). Handbook of social psychology, vol. I, Reading, Mass., 1954, p. 243-244.
  21. Я опираюсь, в частности, на следующие обобщающие работы советских психологов: Б.Г. Ананьев. К постановке проблемы развития детского самосознания. // "Известия Академии педагогических наук РСФСР", вып. 18, 1948; Н.Ф. Добрынин, А.М. Бардиан, Н.В. Лаврова. Возрастная психология. - М., 1965; В.А. Крутецкий и Н.С. Лукин. Психология подростка. - М., 1959; В.А. Крутецкий и Н.С. Лукин. Очерки психологии старшего школьника. - М., 1963; Н.Д. Левитов. Детская и педагогическая психология. - М., 1964; Н.Д. Левитов. Психология старшего школьника. - М., 1955; А.Н. Леонтьев. Проблемы развития психики. - М., 1965; А.А. Люблинская. Очерки психического развития ребенка. - М., 1959; В.Е. Смирнов. Психология юношеского возраста. - М., 1929; Д.Б. Эльконин. Детская психология. - М., 1960; П.М. Якобсон. Психология чувств. - М., 1958; П.М. Якобсон. Изучение чувств у детей и подростков (развитие нравственных оценок у школьников). - М., 1961.
  22. См. Б.Г. Ананьев. Указ. соч.
  23. И.М. Сеченов. Психологические этюды. - Спб.; 1873. - С. 220.
  24. См. G.H. Mead. Mind, self and society. - Chicago, 1934.
  25. К. Чуковский. От двух до пяти. - М., 1958. - С. 193.
  26. См. А. Н. Леонтьев. Указ. соч., стр. 485 и следующие.
  27. См. И.Н. Бронников. Развитие осознания поступков у дошкольников. В сб. "Новые исследования в педагогических науках", вып. IV. М., 1965. См. также В.Г. Горбачева. К вопросу о формировании оценки и самооценки у детей. "Известия Академии педагогических наук", вып. 18, 1948; Н.Е. Анкудинова. О развитии самосознания у детей. "Дошкольное воспитание", 1958, №2.
  28. К. Чуковский. От двух до пяти. С. 158.
  29. Интересные данные на сей счет содержит диссертация А.А. Бодалева "Восприятие и понимание человека человеком" (Ленинград, 1965).
  30. И.Н. Бронников. Указ. соч., стр. 137.
  31. См. Е.И. Савонько. Возрастные особенности ориентации ребенка на оценку его другими людьми и самооценку. - XVIII Международный психологический конгресс. Симпозиум 35. Формирование личности в коллективе. - М., 1966. - С. 141-145.
  32. См. R. Zazzo. Analyse differentielle des valeurs du moi chez l'enfant et chez l'adolescent. - XVIII Международный психологический конгресс. Симпозиум 35. Формирование личности в коллективе. С. 182-196.
  33. См. Т. В. Драгунова. Общение в подростковом возрасте. - XVIII Международный психологический конгресс. Тезисы сообщений, вып. 3. С. 40-41.
  34. М. Гомелаури. Конфликт в подростковом возрасте и социальные ожидания. - XVIII Международный психологический конгресс. Симпозиум 35. С. 93-96.
  35. См. М. Sherif and C.W. Sherif. The adolescent in his group in its setting, in: M. Sherif and C. W. Sherif (eds.). Problems of youth: transition to adulthood in a changing world. - Chicago, 1965, p. 279-282.
  36. См. П.М. Якобсон. Изучение чувств у детей и подростков, гл. 5.
  37. Подробнее см. И.С. Кон. Половая мораль в свете социологии. // "Советская педагогика". - 1966. - №12.
  38. A.C. Kinsey, W.B. Pomeroy, C.E. Martin. Sexual behavior in the human male. Phil., 1948, p. 197.
  39. См. A. Ellis and A. Abarbanel (eds.). The encyclopedia of sexual behavior. Vol. 1-2. N. Y. 1961, p. 204-215. Cp.: C.S. Ford and F.A. Beach. Patterns of sexual behavior. N. Y., 1951.
  40. См. A. Kinsey a. o. Op. cit., p. 219.
  41. См. D.N. Michael. The next generation. The prospect ahead for the youth of today and tomorrow. N. Y., 1965, p. 75.
  42. M. Gendell and H.L. Zetterberg (eds.). A sociological almanac for the United States. 2-nd ed. N. Y., 1964, p. 45.
  43. М.А. Членов. Половая перепись московского студенчества и ее общественное значение. - М., 1909. - С. 10-12.
  44. А.Г. Харчев. Указ. соч. С. 179.
  45. К. Маркс и Ф. Энгельс. Из ранних произведений. С. 587.
  46. А.С. Макаренко. Книга для родителей. - М., 1954. - С. 257.
  47. "Encyclopedia of sexual behavior", vol. II., p. 739.
  48. E.H. Erikson. The roots of virtue, in: H.M. Ruitenbeek (ed.). Psychoanalysis and contemporary American culture. - N. Y., 1964, p. 238.
  49. E.H. Erikson. Childhood and society, 2-nd ed. - N. Y., 1963, p. 266.
  50. См. Л.И. Божович, Н.Г. Морозова и Л.С. Славина. Развитие мотивов учения у советских школьников. // "Известия Академии педагогических наук РСФСР". - 1951. - Вып. 36.
  51. А.Л. Шнирман. Коллектив и развитие личности школьника. // "Ученые записки Ленинградского государственного педагогического института им. А.И. Герцена", т. 232. - Л., 1962. - С. 83.
  52. M. Sherif and C.W. Sherif. Reference groups. Exploration into conformity and deviation of adolescents. - N. Y., 1964, p. 257.
  53. См. Б. Грушин, В. Чикин. Исповедь поколения. - М., 1962. - . 114-115.
  54. В.Е. Смирнов. Указ. соч. С. 261.
  55. См. M.A. Wallach and L.R. Green. On age and the subjective speed of time. "Journal of Gerontology", 1961, vol. 16, p. 71-74.
  56. См. В. Е. Смирнов. Указ. соч. С. 102-113.
  57. Гегель. Философия духа. Соч., т. III. - М., 1956. - С. 94.
  58. Там же, с. 95.
  59. Л.М. Якобсон. Указ. соч. С. 171.
  60. См.А. Л. Шнирман. Указ. соч. С. 97-98.
  61. Lionel J Neiman. The influence of peer groups upon attitudes toward the feminine role, in: "Personality and social systems", p. 248-254.
  62. В.А. Крутецкий и Н.С. Лукин. Очерки психологии старшего школьника. С. 126.
  63. В.И. Ленин. Полн. собр. соч., т. 30. С. 226.
  64. Там же.
  65. G.W. Allport. Pattern and growth in personality. - N. Y., 1964, p. 277.
  66. Л. Мартынов. Новая книга. - М., 1962. - С. 110.

© И.С. Кон


Aport Ranker
Создание и поддержка сервера - ИМС НЕВРОНЕТ
Вопросы и пожелания
Информационная медицинская сеть НЕВРОНЕТ