СЕКСОЛОГИЯ 
  Персональный сайт И.С. КОНА 
 Главная страница  Книги  Статьи  Заметки  Кунсткамера  О себе  English 

Дружба

ГЛАВА 6. РУССКАЯ ДРУЖБА

Советский канон дружбы

Как изменился российский канон дружбы и реальные межличностные отношения в советские времена?

Чтобы разобраться в этом вопросе, необходимо представить себе соотношение 1) официальных идеологических позиций, сформулированных в партийных документах, 2) культурно-нравственного канона дружбы, воплощенного в литературе и искусстве, и 3) повседневных реалий и норм человеческого общения. Эти моменты взаимосвязаны, но не тождественны, а содержание их в ходе советской истории менялось.

Важнейший принцип коммунистической идеологии – коллективизм, провозглашающий примат общественных (прежде всего – государственных) интересов над личными. Этот принцип действует как на макро=, так и на микросоциальном уровне. В соответствии с этим, одной из главных социально-нравственных ценностей признается товарищество, то есть «отношения между людьми, основанные на общности их интересов, проявляющиеся во взаимной помощи и солидарности, уважении и доверии, доброжелательстве и симпатии» (Словарь по этике, 1983, с.352). Советская пропаганда утверждала, что капиталистический строй с его отношениями частной собственности и конкуренции насаждает взаимную вражду и ненависть, тогда как при социализме «отношения товарищества впервые распространяются на общество в целом».

За более индивидуальной и избирательной дружбой также признавалось право на существование, но подчеркивалось, что социально-нравственная ценность любой конкретной дружбы «определяется ее общественной направленностью» (там же, с.67). В качестве образцов «истинной дружбы» в советской философской и педагогической литературе обычно приводили примеры дружбы революционеров: Маркса и Энгельса, Ленина и Сталина (на самом деле ничего похожего на дружбу между этими людьми не было), Герцена и Огарева, Чернышевского и Добролюбова.

В «Моральном кодексе строителя коммунизма» (1961) сближение категорий «товарищества» и «дружбы» вылилось в казенную формулу «Человек человеку друг, товарищ и брат». Поскольку эта формула звучала гуманистически, а коллективизм советскому человеку прививали с раннего детства, никто не подвергал ее сомнению. Кто же не хочет иметь верных друзей и товарищей?

Однако ахиллесовой пятой советской идеологии было то, что провозглашаемые ею принципы абсолютно не соответствовали реальным взаимоотношениям людей. Подмена сущего должным – типичная черта всякой тоталитарной идеологии. Выдать обязательное подчинение групповой дисциплине за добровольное включение индивида в социум или коллектив, по формуле «коллектив всегда прав», было сравнительно нетрудно. Но дружба, как и индивидуальность, неизбежно «выламывается» из любой системы групповой солидарности. В этом смысле она всегда была «подрывной» силой.

Молодым красногвардейцам эпохи Николая Островского (к которому, как и вообще к людям той эпохи, я лично отношусь с огромным уважением) было нетрудно усвоить мысль, что классовая солидарность важнее любых личных привязанностей и что друг, идеи которого расходятся с волей партии, становится врагом и подлежит уничтожению. Враг партии или народа не может быть моим другом!

Но по мере утверждения тоталитарного строя число врагов народа неуклонно возрастало. В годы массовых сталинских репрессий почти каждому человеку приходилось выбирать между политической лояльностью и групповой принадлежностью (товариществом) и долгом дружбы. Люди решали этот вопрос по-разному. Одни сохраняли верность своим близким, другие (большинство) отворачивались от них и даже становились в ряды их гонителей.

Коллективизм или конформизм?

Кроме воздействия массовой пропаганды, этому способствовали страх и внутренние, психологические механизмы конформности.

Когда бьют тебя самого, возникает по крайней мере психологическое противодействие. А когда у тебя на глазах избивают других, чувствуешь прежде всего собственную незащищенность, страх, что это может случиться и с тобой. Чтобы отгородиться от этого страха, человек заставляет себя верить, что может быть "эти люди" все-таки в чем-то виноваты, а ты не такой и поэтому с тобой этого не произойдет. Но полностью убедить себя не удается, поэтому ты чувствуешь себя подлым трусом. А вместе с чувством личного бессилия рождается и укореняется социальная безответственность.

Второй защитный механизм - описанное Джорджем Оруэллом двоемыслие, когда человек может иметь по одному и тому же вопросу два противоположных, но одинаково искренних мнения. Двоемыслие - предельный случай отчуждения личности, разорванности ее официальной и частной жизни. В какой-то степени оно было необходимым условием выживания. Тот, кто жил целиком в мире официальных лозунгов и формул, был обречен на конфликт с системой, рано или поздно он должен был столкнуться с тем, что реальная жизнь протекает вовсе не по законам социалистического равенства и что мало кто принимает эти нормы всерьез. А тот, кто понимал, что сами эти принципы ложны, был обречен на молчание или сознательное лицемерие. Последовательных циников на свете не так уж много и они редко бывают счастливы. Большинство людей бессознательно принимает в таких случаях стратегию двоемыслия, их подлинное Я открывается даже им самим только в критических, конфликтных ситуациях.

Массовый конформизм, на котором держалась советская система, подрывает глубинные психологические и нравственные основы индивидуальной дружбы, но одновременно повышает ее социально-нравственную ценность.

На разных этапах развития советского общества на первый план выступали разные аспекты дружбы.

Громадный подъем чувства дружбы, если так можно выразиться, произошел в годы Великой Отечественной войны. Воинское товарищество было действительно братством, один за всех и все за одного. Для людей, прошедших войну, солдатская дружба навсегда остается эталоном идеальных человеческих отношений. Именно потому, что солдатская жизнь предельно деиндивидуализирована, война порождает исключительно острое чувство индивидуальности. Две самые личностные темы поэзии военного времени – далекая любовь и окопная дружба. Но любовь часто была и изображалась воображаемой, а дружба вполне реальной. Послевоенные советская литература и искусство всячески культивировали эту тему, и не столько по приказу, сколько из внутренней потребности бывших фронтовиков.

Но хотя этот мотив был идеологически приемлем, идеальная мужская дружба и ностальгия по воинскому братству, даже независимо от воли авторов, приобретали социально-критический оттенок. Окопная дружба становится нравственным эталоном, камертоном, по которому оценивается действительность и с которым она никакого сравнения не выдерживает. Социальное неравенство и всесилие партократии, которых до и во время войны не замечали, в послевоенные годы становятся все более кричащими, подрывая иллюзию всеобщего товарищества. Больше того. Оказалось, что при столкновении с коррумпированной бюрократией пасует даже проверенная кровью фронтовая дружба. Одним из первых это показал Виктор Некрасов в повести «В одном городе», где рассказано, как фронтовики, не боявшиеся встать и идти под огнем в атаку, не смеют поддержать товарища, восстающего против социальной несправедливости. Кстати сказать, в авторитарной России, как до, так и после большевистской революции, гражданское мужество всегда было значительно дефицитнее физического.

Понимание несовместимости дружбы с конформизмом давалось обществу с большим трудом и отнюдь не было всеобщим. Как пишет, резюмируя свои исследования общественного мнения в эпоху Хрущева, известный социолог Б.А.Грушин, решительно во всех опросах «господствующее положение занимало советское общество в целом», которое ставилось выше семьи и личности. Дифференциация взглядов и ценностей обнаруживалась только в частных, конкретных вопросах. Общие черты советского сознания – «склонность к резонерству, морализаторству, чтению нравоучений всем и каждому; доходящая до прямого экстремизма нетерпимость к инакомыслию в сферах идеологии и морали при одновременном попустительском отношении к привычным формам негативного поведения в быту; нескрываемая страсть к бесцеремонному вмешательству в чужую жизнь и публичным судилищам (ср. пресловутые разбирательства «персональных дел») над провинившимися» (Грушин 2001, с.540).

Тем не менее «подковерное» сознание уже в 1960-х годах сильно отличалось от публичного. Люди думали одно, говорили другое и делали третье, и различия между этими тремя с каждым десятилетием углублялись.

Общежития и коммуналки

Существенные сдвиги происходили и в быту. Поскольку процессы урбанизации протекали в СССР медленнее, чем на Западе, советская ментальность дольше оставалась относительно патриархальной. Вчерашние крестьяне пытались и в городе воспроизводить стиль деревенской жизни. Этому способствовала пространственная скученность. Значительная часть населения многие годы жила в общежитиях, а еще большая - в коммунальных квартирах. Складывавшиеся в них бытовые отношения отнюдь не всегда были дружественными, но порой они создавали иллюзию тепла и человечности.

Как справедливо замечает Илья Утехин, коммуналка похожа на описанные Джорджем Фостером «культуры бедности», о которых говорилось в первой части этой книги. «Ограниченных ресурсов не хватает, чтобы вполне удовлетворить всех и каждого. Поэтому люди крайне чувствительны к справедливости распределения. Это значит, что каждый участник сообщества следит не только за тем, чтобы его индивидуальная доля была выделена справедливо (не меньше, чем нормально), но и чтобы доли всех остальных участников коллектива были справедливыми (не больше, чем нормально). Такое внимание к долям благ, достающихся соседям, интенсивно окрашено эмоционально – завистью, пропитывающей отношения жильцов и стоящей за многими их побуждениями. Самими людьми это осознается не как зависть, а как чувство справедливости» (Утехин 2001, с.40).

Это проявляется в мелочных спорах об оплате грошовых коммунальных услуг (вспомним, как соседи выпороли Васисуалия Лоханкина), бесцеремонном вторжении в личную жизнь, постоянном подслушивании, подглядывании и доносительстве. В результате тесноты связей и прозрачности пространства жители коммунальной квартиры «являются друг другу одновременно своими и чужими» (там же, с.80). Многим из них даже трудно представить себе возможность другой, более индивидуализированной жизни. Советская пропаганда всячески поэтизировала модель общежития (= общее житье): «… Жизнь эта наряду с известными неудобствами несет в себе и благотворное начало: это школа поведения «на людях», школа борьбы с самим собой, школа товарищества» (Морозова 1960. Цит. по Утехин 2001, с.166)

Однако реалии повседневной жизни, от которых человек негде было спрятаться, медленно, но верно подрывали казенный коллективизм.

Если западные философы обычно связывали «деформацию» дружбы с торжеством товарно-денежных отношений, то в СССР, как ни странно, этому способствовала их неразвитость.

Распространенные на сферу услуг законы товарного производства освобождают социально-бытовые отношения от той личностной формы, в которую они облекались в патриархальном прошлом. Приобретение какой-либо вещи или услуги уже не требует личных контактов. Чтобы купить мясо или запломбировать зуб, американцу не нужно «дружить» с мясником и дантистом.

В СССР все было иначе. Сколько-нибудь эффективной сферы обслуживания, ни государственной, ни частной, в стране не было. Что бы тебе ни потребовалось, помочь могли только друзья. Если ты переезжал на другую квартиру, друзья помогали тебе упаковать вещи. Если не с кем было оставить ребенка, снова на помощь приходили друзья. Без друзей человек просто не мог выжить. Но если когда-то дружеские услуги были абсолютно бескорыстными, то постепенно они тоже коммерциализировались.

Тривиальный и общеизвестный факт, что в советские времена почти все было дефицитным и доставалось исключительно по знакомству, имел серьезные и притом неоднозначные социально-психологические последствия. С одной стороны, всеобщий дефицит резко повышает значение личных, персонализированных отношений и связей, без которых индивид не может преодолеть имманентную неэффективность бюрократической системы. С другой стороны, расширение сферы таких псевдоличных (а по сути - сугубо функциональных) отношений неизбежно порождает опошление и инфляцию самого понятия дружбы.

Отношения между «нужными людьми» по формуле «ты мне — я тебе» предполагают всего лишь более или менее эквивалентный обмен. Но поскольку этот обмен услугами закрыт для посторонних, он становится привилегией и осуществляется исключительно «по знакомству». Поддержание знакомства требует не только усилий и времени, но и морального обоснования. «Нужные люди» сначала именуются друзьями только для приличия, но затем они и в самом деле вызывают расположение — надо же ценить оказанные услуги! «Мой дом» – это уже не крепость и не место для интимного семейного и дружеского общения, а неформальная разновидность офиса. В результате грань между «дружескими» и «деловыми» отношениями стирается. Выбор между «быть» (самим собой) и «иметь» (материальные блага и связи) никогда не бывает простым. В 1970-80-х годах советская интеллигенция уже отчетливо осознавала эту проблему, но ничего не могла сделать.

Иллюзорными оказались и преимущества бытового коллективизма. Начатое при Хрущеве расселение коммуналок способствовало приватизации повседневной жизни. В отличие от коммуналок, где тесное общение с соседями было неизбежным и принудительным, обитатели отдельных квартир для установления контакта с соседями должны были приложить усилия. Это порождало психологические проблемы двоякого рода. Некоторые люди чувствовали себя в новых условиях одинокими. В советской прессе появилась даже ностальгия по коммуналкам, но обратно в них почти никто не переезжал ( как и в деревню, в которой также видели воплощение нравственной чистоты и слияния с природой ). Другие люди, напротив, намучавшись в прошлой жизни, не желали иметь никаких контактов и с новыми соседями. Однако очень быстро выяснилось, что добровольное общение, свободное от бытовых дрязг и конфликтов, делает жизнь более комфортной и вызывает больше положительных эмоций, чем отрицательных.

Об этом говорят не только личные воспоминания, но и сухие социологические данные. В 1973 г., через пять лет после заселения нового микрорайона Москвы, почти две трети его жителей еще не имели личных контактов с соседями. Отчасти потому, что связи еще не успели сформироваться, отчасти потому, что градостроители не предусмотрели соответствующих условий для общения, а отчасти вследствие психологической реакции на вынужденные и слишком тесные контакты с соседями в старых коммунальных квартирах. В 1979 г., при опросе жителей сходного московского микрорайона, доля жителей, не имевших никаких контактов с соседями, уменьшилась до 30%, а число имеющих дружеские отношения с соседями выросло с 40 до 66%.

В том же направлении изменялись и социальные установки. В 1973 г. за развитие тесных дружеских связей с соседями высказались только 33 % опрошенных, а в 1979 г. - 47,4%; за взаимопомощь и совместную общественную деятельность, но без личных отношений, в 1973 г. высказались 55%, а в 1979 - 41,4%, а против всяких контактов с соседями — соответственно 23% и 8,2% (Янкова , Родзинская 1982, с.63-65).

Совершенно очевидно, что люди стремились не к самоизоляции, а к персонализации своего жизненного пространства и отношений с окружающими.

Новый канон дружбы

Индивидуализация бытового общения и более четкое разграничение формальных (официальных) и неформальных отношений способствовало и дифференциации канона дружбы. В массовых опросах молодежи это не прощупывается. Речь в них чаще всего идет о дружбе вообще как универсальной ценности, которая неизменно занимает в молодежном сознании высокое место. В 1960-х годах, отвечая на вопрос о своих жизненных планах, молодые ленинградцы поставили вариант «найти верных друзей» на второе место (88,1% всех ответов); на первом месте стояло получение любимой работы ( Иконникова., Лисовский 1969, с. 91). Cреди московских старшеклассников, опрошенных весной 1987 г. журналом «Социологические исследования», дружбу как главную ценность назвали 97,7 % , а любовь — 90,8 % ( среди учащихся ПТУ соответственно 95,9 % и 94,8 %). Хотя с возрастом иерархия жизненных ценностей меняется, дружба всегда занимает в ней одно из первых мест.

У взрослых картина сложнее, но и здесь советские люди выглядели более ориентированными на дружбу, чем, например, американцы. Сравнивая ценностные ориентации большой группы советских инженеров с аналогичными американскими данными, В. А. Ядов и его сотрудники нашли, что у советских людей ориентация на друзей («хорошие, верные друзья») стоит на шестом месте (ей предшествуют такие ценности, как сохранение мира, здоровье, интересная работа, счастливая семейная жизнь и любовь), тогда как у белых американцев — только на десятом месте (Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности, 1979, с. 90–91) .

Один из важнейших социально-психологических процессов 1960-70-х годов, обусловленный разочарованием молодежи в официальной идеологии, - деполитизация и деидеологизация понятия дружбы и «перемещение» ее из сферы официального политического и делового «товарищества» в сферу интимной, частной жизни.

В социальном дискурсе 1960-х годов центральное место заняли два понятия «личность» и «общение». Первой появилась личность, а за ней - общение. «В 60-е культ общения распространился на все структуры общества… Дружба стала и сутью, и формой досуга. Даже шире – жизни... Эпоха, когда несерьезное стало важнее серьезного, когда досуг преобразовался в труд, когда дружба заменила административную иерархию, трансформировала и всю систему социально-культурных жанров» (Вайль, Генис 1998, с.69, 71).

Центр дружеских связей перемещается из политических и трудовых структур в туристические походы, альпинизм, романтику дальних странствий. Это ярко проявляется в авторской песне 1960-80-х годов (Чернова 2002).

- А от дружбы, что же нам нужно?
- Чтобы сердце от нее пело,
- Чтоб была она мужской дружбой,
- А не просто городским делом.
Юрий Визбор. «Впереди лежит хребет скальный…»

«Песня о друге» Владимира Высоцкого сформулировала идеал целого поколения людей, даже если многие из них никогда не забирались в горы, не сидели у таежного костра и не переживали ничего экстремального. Эта элитарная дружба, основанная исключительно на личных качествах, вольно или невольно противопоставляется не только скучной повседневности, но и официальной идеологии. Недаром авторскую песню постоянно преследовали.

Коллективизм студенческих стройотрядов и романтический культ дружбы позволял советским людям чувствовать себя менее одинокими, чем их западные ровесники. В 1970-х годах две трети ответивших на социологическую анкету американцев сказали, что они «часто» или «иногда» чувствуют себя одинокими. В девяти странах Западной Европы на сходный вопрос аналогичным образом ответили свыше трети опрошенных (Stoetzel 1983, p. 182). Советские люди признавались в этом значительно реже. Правда, их об этом не спрашивали, да и признаваться в одиночестве было стыдно. Советский человек должен был всегда находиться в коллективе и был обязан быть счастливым, а если это у кого-то не получалось, то исключительно по его собственной вине.

С усложнением понятия личности эта «простота» быстро уходит в прошлое. Стоило только «Комсомольской правде» напечатать письмо 15-летней девочки, которая пожаловалась на отсутствие настоящего друга, как в редакцию поступило свыше полутора тысяч сочувственных откликов. Широкий резонанс среди людей старшего возраста встретила опубликованная в «Литературной газете» (12 марта 1980 г.) статья известного публициста Евгения Богата «Концерт по радио. Исповедь одинокого человека».

Впрочем, простота нравов имела и преимущества. Поскольку почти все были относительно бедны, люди не считали, кто сколько тратит. За отсутствием телефонов, заранее договориться с друзьями о встрече было невозможно, человек приходил, когда ему хотелось, подношения и приношения были необязательны, люди ели и пили, что Бог послал. Конечно, если друзей не оказывалось дома, было обидно. Но телефонизация, облегчая общение, создает другие трудности. Прежде чем приехать, нужно позвонить. «Можно к тебе сейчас приехать? – Старик, мы всегда тебе рады, но сейчас у меня срочное дело. Может быть встретимся послезавтра?» А послезавтра у тебя уже может не быть настроения. Телефонное же общение – совсем не то же самое, что личная встреча.

Россияне и иностранцы

Как человек из той далекой эпохи, я могу засвидетельствовать, что молодые американцы и европейцы, приобщавшееся к нашему стилю общения, не считали его странным или безалаберным. Напротив, многие из них чувствовали себя очарованными и даже отравленными «русской дружбой» и снова и снова старались побывать у нас. Ни бытовые неудобства, ни тайный и явный надзор со стороны КГБ не обесценивали это неповторимое общение, равного которому они не находили у себя дома.

Поэзия (и поэтика) этой дружбы нашла яркое воплощение в пьесах Александра Володина и Алексея Арбузова, фильмах Эльдара Рязанова и многих других произведениях литературы и искусства.

Ностальгия по этим нравам жива и сегодня. Оказавшись в эмиграции, россияне больше всего страдают от непривычного стиля общения и отсутствия «русской дружбы». Знаменитый ведущий музыкальных программ Би-би-си Сева Новгородцев, много лет проживший в Англии, на вопрос «С кем вы общаетесь?» ответил: «Масса приятелей, а друзей в нашем, русском, смысле нет. Друг у нас – это человек, к которому ты можешь прийти, чтобы пожаловаться, довериться, положиться. Здесь полагаться можно только на себя. Друг у друга здесь десятку не стреляют и даже сигарету. Люди, приходя в гости, занимаются чисто интеллектуальной стимуляцией друг друга» (Арбатова 2004, с.146).

Трудности в общении существуют и у россиян, перебравшихся в США. Вот характерные высказывания «русских бостонцев» ( Комарова 2002, с.78-81):

«У американцев все расписано заранее. Здесь не нагрянешь, как в Москве, бывало, в 10 вечера в гости и не проболтаешь полночи на кухне. Я лично от этого очень страдаю» (М., 36 лет).

«Американцы приятны в общении, «политкорректны», не выносят наружу свои личные проблемы, но у всего этого есть и обратная сторона: черствость и безразличие…» (Ж., 27 лет)

«Мы и американцы – из разного теста. Мы никогда не поймем друг друга. Наша откровенность для них – фамильярность, самокритичность – мазохизм, сердечность – навязчивость и т.д. Мы им интересны как представители флоры и фауны, не более. Вначале – улыбки, любезности, потом, быстренько просчитав меру вышей полезности и нужности, используют и выбросят, или же сразу поставят непрошибаемый заслон. И вы, как в зоопарке, окажетесь в своей клетке, а они на свободе за стеклянной стеной. Два параллельных мира» (Ж. 67 лет).

Отчасти за этим стоят трудности эмигрантской жизни, отчасти – разные правила этикета (у эмигрантов во втором поколении трудностей меньше, а понимания больше), отчасти – языковая специфика, но проблемы эти вполне реальны.

«В России мне говорили, что я «западный» человек, здесь вижу, что вполне «российский». Нечто вроде кошки, которая, конечно, «гуляет сама по себе», но нуждается в том, чтобы иногда было о кого потереться» (из письма старого друга).

В США слово «друг» очень часто приближается по значению к русскому «знакомый». «Для американца friend - это и однокашник, с которым он не виделся лет двадцать, и человек, с которым он иногда играет в гольф, и прихожанин, которого иногда встречает в церкви, и действительно близкий друг… В английском языке, в отличие от русского, слово «друг» не подразумевает каких-либо моральных обязательств. Часто friend – это человек, с которым американец проводит время в часы отдыха, а не тот, кому он доверяет секреты, с кем разделяет мысли и чувства» (Виссон 2003, с.37).

Взаимопонимание американцев и русских затрудняется разным этикетом общения. Американка русского происхождения Линн Виссон, много лет состоящая в браке с бывшим россиянином, в своей книге «Чужие и близкие в русско-американских браках» приводит интересные примеры такого рода.

Американец Фред говорит о своей русской жене: «Для Ирины и ее русских друзей не существует никаких полутонов. Все на свете либо правильно, либо неправильно, все или хорошо, или плохо. Они все обо всем знают, от политики до искусства».

«Американцы считают русскую манеру спорить агрессивной и враждебной. Русские находят американцев слабыми и нерешительными. В Соединенных Штатах спор не считается спортом, и несогласия должны разрешать разными методами, в том числе и на основе компромисса. В русском же языке слово «компромисс» имеет негативный оттенок и означает некое отступление от собственных принципов и отказ от правильной и обоснованной точки зрения».

У американских и российских студентов разные представления о честности на экзаменах. Наши студенты не усматривают в пользовании шпаргалками ничего дурного. Для них это значит всего лишь «помочь другому. На вопрос американского профессора, как бы он отреагировал на просьбу списать из его контрольной работы, русский студент ответил: «Вряд ли я смог бы отказать. Если сказать «нет», люди подумают, что ты плохой человек. Уж лучше попасться, чем сказать «нет» (Виссон 1999, с.175, 197).

Российский логик В.А. Лефевр, живущий в Калифорнии, подтвердил эту разницу в специальном эксперименте. В 1993 г., читая курс «Дружба в историческом и культурологическом аспекте» в знаменитом женском Уэллсли колледже, я устно задал такой же вопрос: «Помогли бы вы своей близкой подруге списать на экзамене?». «Да» - ответили только две студентки из 35. Я рассказал им, что в России такой ответ вызвал бы шок. Девушки задумались. На следующей лекции у меня неожиданно появились двое их бой-френдов из Массачусеского технологического инстититута (эти вузы дружат), а несколько девушек рассказали мне, что когда они изложили эту историю своим бой-френдам, те сказали, что у юношей чувство солидарности все-таки развито лучше.

На самом деле здесь скрываются глубокие различия в системе ценностей и стиле воспитания. Американский студент знает, что правила нужно уважать и что за их нарушение строго наказывают, вплоть до исключения из университета. Кроме того, он задает себе вопрос: «А почему я должен работать на другого, даже если это друг? Почему он сам не подготовился к экзамену?» Россияне же растут в духе пренебрежительного отношения к законам – кто их у нас вообще соблюдает?! – солидарность с товарищем для них важнее. Тем более, что любое начальство не без основания воспринимается как враждебная сила.

Различия «русской» и «американской» дружбы ярко проявляются в ситуации, когда требуется дружеский совет. Россиянина , в широком понимании этого слова, хлебом не корми, дай только поучить другого. Все дают друг другу непрошенные советы и даже обижаются, если их не принимают. Был такой кавказский анекдот. Крестьянин, который ждет гостей, приходит к соседу и просит одолжить ему барана. «Барана я тебе дать не могу, зато я дам тебе совет - обратись с этой просьбой к такому-то». Человек идет по указанному адресу, но там ему советуют пойти еще куда-то. Когда эта история повторилась трижды, человек возмутился: «Что за безобразие! Я прошу барана, а мне все дают советы!». – «А чего ты ждал? – возразил сосед. – У нас ведь не страна баранов, а страна Советов!».

Готовность бесцеремонно вмешиваться в чужую личную жизнь свидетельствует о недостаточно четко очерченном личном пространстве. Но это также знак психологической близости. Американцы гораздо реже россиян спрашивают совета и значительно осторожнее отвечают на подобные просьбы. Если вы его об этом попросите, американец охотно поможет вам проанализировать вашу жизненную ситуацию, но никогда не скажет: «Сделай так–то и так-то!» Во-первых, это было бы вторжением в вашу суверенную частную жизнь. Во-вторых, американец не хочет принимать на себя лишнюю ответственность за последствия своего совета. «Американцы считают, что каждый человек должен сам решать свои проблемы и потому не столь внимательно выслушивают сторонние мнения о своих делах. С другой стороны, совет обычно дается американцами в сослагательном наклонении, высказывается в виде некоей возможности» (Виссон . 2003, с.101) Любые консультативные службы в США профессионализированы.

Но иногда так нужен определенный и притом дружеский совет! Мой старый друг Анатолий Хазанов, много лет живущий в США, рассказывал мне, что у него есть один по-настоящему близкий друг-американец, который много раз бывал в России и понимает наши обычаи. Когда Толе нужен совет, он звонит этому другу и говорит: «Дай мне, пожалуйста, совет, но не американский, а русский». Американец напрягается, ставит себя на место Толи, думает и говорит, как бы он в этом случае поступил. Без такого предупреждения он ограничился бы перебором возможных вариантов. Мы в подобных случаях даем советы сразу и подчас бездумно.

Не удивительно, что даже вполне успешные иммигранты из России предпочитают дружить с себе подобными. При опросе в 1984 г. группы иммигрантов, 84 % из них сказали, что их ближайшими друзьями остаются другие иммигранты, американские друзья появились лишь у немногих (Markowitz 1991).

К сожалению, несмотря на расширение деловых и личных контактов между людьми, антиамериканские настроения и стереотипы в России усиливаются. Отчасти за этим стоит элементарная зависть к более богатой стране, отчасти – ностальгия по утраченному величию сверхдержавы, отчасти – полуколониальный статус, в котором реально оказалась Россия. Немаловажную роль играет и непонимание особенностей национальной психологии.

Недавно я смотрел по телевизору концерт известного сатирика Михаила Задорнова, в котором на все лады смаковались и обыгрывались «глупость» и «примитивность» американцев. Что именно хотел сказать автор, осмеивал ли он этноцентризм своего лирического героя или же несимпатичный ему американский образ жизни, я решать не берусь, но публика явно понимала его во втором смысле.

Сохранится ли «русская дружба»?

Распад Советского Союза и переход к дикому капитализму повлиял и на характер межличностных отношений. Однозначно оценить эти сдвиги невозможно, да и эмпирических данных для этого недостаточно, но некоторые тенденции кажутся очевидными.

Прежде всего, общение между людьми стало менее интенсивным. Опрос, проведенный ВЦИОМ в 1992 г., показал, что 41 % опрошенных стали реже встречаться с родными и 49% - с друзьями, 30 % стали реже общаться с родными и друзьями по телефону, а 40 % стали реже переписываться. По данным Госкомстата, количество отправленных писем с 1991 по 1995 уменьшилось в 2.9 раза (Муздыбаев 1997, с.17). Вероятно, это объяснялось не уменьшением потребности в общении, а подорожанием почтовых услуг, но однажды подорванные привычки сплошь и рядом уже не восстанавливаются.

Атомизация общества и усиление социального неравенства способствовали росту чувства одиночества и недоверия к людям. Дефолт 1998 г. еще больше усилил эти настроения. В 1994 г. 42 % людей, опрошенных ВЦИОМ, сказали, что у них «много близких, надежных друзей», а в 1999 г. так ответили только 13 % (в основном молодые люди). 74 % респондентов сказали, что могут вполне доверять только одному- двум близким людям ( Левада 2000, с. 527) При опросе в 1999 г. молодежи от 15 до 29 лет в 12 регионах России, проведенном Центром социологии молодежи ИСПИ РАН, с мнением «Сегодня ни в ком нельзя быть уверенным» согласились 57.8 % опрошенных (Чупров , Зубок , Уильямс 2003, с.192). Отношения между людьми все чаще открыто основываются на расчете и соображениях собственной выгоды.

С этической точки зрения, это грустно. Но мне кажется, что меняются не столько люди, сколько социальные условия их жизни .

В советское время человек, у которого были свободные деньги (что было не так уж часто), охотно одалживал их друзьям и знакомым, разумеется, без всяких процентов. Это не было ни подвигом, ни жертвой. Вложить скопленные деньги было некуда, купить на них было нечего, банковский процент был низким. К тому же большинство людей, которые жили от получки до получки, свои долги возвращали.

С переходом к рынку положение изменилось. В умелых руках деньги стали приносить немалый доход, одалживать их «за так» жалко, особенно, если нужно снимать их с депозита. К тому же финансовая нестабильность сделала возвращение долгов, даже при безупречной личной честности должника, проблематичным. Ваши старые друзья так же честны, как раньше. Но теперь некоторые из них стали заниматься новой, непривычной для них деятельностью, часто сопряженной с риском. Почему вы должны рисковать своими сбережениями, которые могут пропасть в результате чужой опрометчивости? Горький опыт делает человека не столько скупым, сколько осторожным. В результате взаимная выручка стала более редкой, а точнее – превратилась из дружеского акта в коммерческий обмен, где важна не столько личность друга, сколько гарантии надежности его дела.

Влияет на характер дружбы и изменение содержания личной идентичности. Отличительной родовой чертой советского человека считалась его принадлежность к социуму, преданность государству и политическому режиму. «Простой советский человек» старался быть или казаться «как все», не отличаться от других. Идентификация с социальным целым, которую мы опрометчиво принимали за «нутряной» коллективизм, не предполагала жесткой идентификации с конкретными социальными слоями и группами. Но уже в 1970-80-е годы эти частные идентификации и групповые интересы стали быстро усиливаться, тогда как идентификация с государством-обществом (эти понятия обычно не различались) становилась формальной, скорее словесной, чем реальной. Крушение советского строя еще больше усилило эти процессы и сделало кризис идентичности явным.

Пытаясь перевести «социалистический коллективизм» в более приемлемые для консервативного сознания термины, некоторые ученые заговорили о том, что имманентным свойством русского характера, в противоположность западному индивидуализму, является «соборность». «Мы народ воистину коллективистский, мы можем существовать только вместе с социумом, который мы постоянно устраиваем, охорашиваем, волнуемся и переживаем за него, который, в свою очередь, окружает нас теплом, вниманием, поддержкой... Чтобы стать личностью, ... мы должны стать соборной личностью» (Касьянова 1994, с. 180).

«Соборность» - это православный коллективизм, призванный заменить коллективизм коммунистический, подобно тому, как понятие «коммунистической идейности» сменилось понятием «духовности». Ссылки на соборность как исконное русское качество, якобы предполагающее доброжелательность и взаимопомощь, льстят национальному самолюбию: мы добрее и отзывчивее других народов!

Однако наличие у россиян этой черты весьма сомнительно. О том, как мы «охорашиваем» свой социум, свидетельствует чудовищное экологическое состояние страны, грязь на улицах и в подъездах и многое другое. «Ничья» земля никого не волнует. О том же говорят и социологические данные.

«В свое время принято было говорить о «коллективности» человека советского. Этой черты мы попросту не обнаружили. Между тоталитарным государством и одиноким индивидом не занимали сколько-нибудь важных позиций никакие социально-психологические общности, связанные с профессией, занятием, интересами и т.д.» (Левада. 1993, с.26).

Ценностные ориентации россиян глубоко противоречивы. На уровне общих деклараций, массовый респондент в 1994 г., как и в советское время , выражал «лояльность коллективу – этой первичной ячейке принудительного и двусмысленного единомыслия. 59 % опрошенных целиком или в основном согласны с тем, что «в России люди привыкли относиться друг к другу по-свойски, не думая о выгоде» (против – ровно вдвое меньше, 30 %). Почти столько же (58 % против 22) соглашается с тем, что «у нас привыкли делать все сообща, а потому не терпят тех, кто ставит себя выше коллектива».

Но стоит только поставить вопрос более конфликтно и личностно, как картина меняется. «Только 20 % полагает, что человек «должен поступать так, как решило большинство» даже вопреки собственному мнению; для 56 % более близка другая точка зрения – «человек волен думать и действовать, как он сам считает правильным». Демонстративный коллективизм уступает место декларативному индивидуализму» (Левада 2000, с.415).

Еще более индивидуалистично настроена молодежь. Отвечая на вопрос, какие качества им присущи, 15-29-летние россияне в 1999 г. поставили коллективизм на последнее (седьмое) место. Его признали характерным для себя только 24.8 % опрошенных (Чупров, Зубок, Уильямс. 2003, с.198-199) Даже меньше, чем «бескорыстие» и «законопослушание», которым наша молодежь никогда не отличалась. Разумеется, эти самохарактеристики нельзя понимать буквально, они отражают скорее притязания, чем констатацию факта. Тем не менее они характерны.

Социальное и имущественное расслоение умножает социально-психологические барьеры не только между богатыми и бедными, но и между Я и Другими вообще. «Это ведет к гипертрофии социальной версии «астенического синдрома», к неспособности и нежеланию воспринимать «чужие» беды и страдания, более того – к настойчивому стремлению отгораживаться от них» (Левада.2000, с.527). Порождаемые неустойчивостью социального бытия равнодушие и холодность распространяются и на отношения человека к тем, кого он называет своими друзьями.

Однако этот процесс отнюдь не линейный. В системе важнейших жизненных ценностей современной российской, как и всякой иной, молодежи общение занимает первое место. По совокупности нескольких массовых опросов, 71 % респондентов считают его терминальной и 29 % - инструментальной ценностью (Чупров, Зубок , Уильямс 2003, с.193). Хотя под «общением» часто понимается простая тусовка, сюда включаются и более близкие отношения. В структуре духовных ценностей молодежи «общение с близкими, друзьями» устойчиво занимает первый или второй ранг (от 90 до 93 % всех ответов), соперничая лишь с «общением с любимым человеком» (там же, с.195). Однако в 2002 г. по сравнению с 1999 г. понимание общения как терминальной ценности на 4 % уменьшилось, тогда как инструментальное понимание его как средства, цели, необходимости выросло с 26.9 % до 30.8 % (Зубок 2003, с. 263). Одновременно молодые люди стали приписывать себе больший практицизм и рационализм (рост с 33.8 % до 42.8 %). (Там же, с.63) Возможно, это говорит о том, что молодые люди стали оценивать себя и других более реалистично.

Постсоветская жизнь породила новые, своеобразные и даже странные по западным меркам формы индивидуализма. Западный человек интуитивно знает, что конкуренция - это тоже форма кооперации. Кроме того, ему с детства внушают правила альтруизма, что нужно помогать ближнему. Американцы живут в атмосфере постоянной жесткой конкуренции. Но если средний американец может помочь другому не в ущерб себе, он это, скорее всего, сделает, хотя бы ради повышения собственного самоуважения.

В СССР реальной конкуренции не было. Когда она появилась, доминирующим мотивом многих людей стал страх конкуренции и желание, чтобы никого, кто делает что-либо похожее, не было на расстоянии пушечного выстрела. Такая психологическая установка на монополизм отрицательно влияет не только на качество производимых товаров и услуг, но и на характер человеческих взаимоотношений. Даже в научном сообществе, где без обмена информацией и кооперации никак не обойтись, многие люди стали вести себя как собаки на сене, скрывая все то, что могло бы пригодиться другим.

Испытания равнодушием не выдержали даже некоторые старые дружбы. Вернувшись в 1993 г. после двухлетнего пребывания в США, я обнаружил, что ни мои знания, ни моя работа, ни я сам никому не нужны. Друзья юности ничем не могли мне помочь, они работали в других областях или жили в другом месте, а из друзей-сослуживцев, с которыми меня связывали общие профессиональные интересы, политические взгляды и десятилетия совместной работы, никто не поинтересовался, как и на что я живу. Всю информацию о грантах и тому подобных вещах, которых не было в моей прошлой жизни и без которых сегодня невозможно работать и даже просто физически выжить, я получал от посторонних, случайных людей. В конечном счете, это пошло мне на пользу: я усвоил, что в этом славном новом мире нужно полагаться только на самого себя, но моего морального состояния это не улучшило.

Не обошла влиянием институт дружбы и всеобщая криминализация страны. Не случайно одним из самых популярных кинематографических образов мужской дружбы стало воровское братство, а слово «братки» сейчас употребляется едва ли не чаще, чем «друзья» и «товарищи». И это не просто форма речи. Переход из сложившегося в Афганистане или Чечне воинского братства в бандитское сообщество оказался для многих слишком коротким и легким, да и так ли существенна разница между воровским общаком и криминальным бизнесом? Жить по понятиям (= по дружбе) или по закону – вот в чем вопрос. Но если деловое партнерство не отличается от криминальной круговой поруки, о какой рыночной экономике, правопорядке и социальной стабильности можно говорить?

Мир, в котором мы живем, не является ни теплым, ни мягким, ни надежным. Но он никогда и не был таковым. Из множества бардовских песен советских времен мне особенно запомнились «Пилигримы» Евгения Клячкина на слова Иосифа Бродского:

- Мир останется прежним,
- Ослепительно снежным
- И сомнительно нежным.

В том, что привычный канон «русской дружбы» меняется в том же направлении, что и на Западе, нет ничего катастрофического. Глобализация мира не лишает его многогранности и многоцветности. США, Германия и Япония – страны с развитой рыночной экономикой, тем не менее национальные культуры общения у них разные. Темпераментные итальянцы дружат и общаются совсем не так, как англосаксы. Не утратит своей самобытности и русская дружба. Только обсуждать это лучше не с похмелья и не в шовинистическом угаре.

Дружба, как и любовь, всегда казалась людям островком тепла в море всеобщего холода. От того, что никакой общественный строй не может закрепить ее конституционно и преподнести человеку на блюдечке с голубой каемочкой, ее ценность только увеличивается. Личные отношения нужно рассматривать в личностном контексте, поэтому от исторической социологии дружбы я перехожу к ее психологии.

© И.С. Кон


 
Информационная медицинская сеть НЕВРОНЕТ